– Вот и хорошо-с, рад, что избавлен от неприятных объяснений, – с подчёркнутым сарказмом ответил штабс-капитан. – Осмелюсь также попросить избавить меня и от прочих глупостей, а именно от пальбы-с.

Когда двое мужчин вошли в зрительный зал, перед ними, в свете нескольких настенных канделябров, предстала следующая картина: вблизи сцены расположилась небольшая группа людей. У Крыжановского сразу отлегло от сердца – все три дамы были живы, хоть и находились под прицелом у мерзавца Муходёра. Цыганов стоял рядом, скрестив на груди руки. Но, кроме того, здесь присутствовала весьма необычная парочка – мускулистый детина с совершенно тупым лицом и большая человекообразная обезьяна.

Детина подскочил к вошедшим и, ловко обыскав обоих, отнял оружие.

– А куда подевался господин-инженер? – поинтересовался Цыганов.

– Убит, – ровным голосом ответил Щербатский. – Застрелен в фойе вашими людьми.

При этих словах Оленька жалобно вскрикнула. Никто на неё даже не взглянул.

– Полагаю, моих людей теперь тоже нет в живых? – вкрадчиво спросил Цыганов.

В ответ Щербатский картинно развёл руками.

Этот жест привёл штабс-капитана в бешенство. Заскрежетав зубами, он выхватил из рук подошедшего детины один из револьверов и выстрелил Фёдору Ипполитовичу в сердце.

Глава 8

Живые и мёртвые

25 января 1913 г.

Так гадко, как сейчас, Циммер не чувствовал себя ещё ни разу в жизни. Вокруг тихо и темно – собственно? так и должно быть, когда недвижимо лежишь среди трупов, закрыв глаза. Лицо залепляет отвратительно-тёплая мозговая жижа, норовящая впитаться в поры, запах от неё такой, что и через двадцать лет его не забудешь, вдобавок, поддавшись очередному внезапному импульсу, Павел зачем-то высунул язык и лизнул… J-о, по сравнению с этим памятные пирожки с зайчатиной, право, амброзия! Естественно, мысли и чувства, роящиеся в сознании – сплошное смятение: ведь они, как-никак, порождение внешних ощущений.

Вдруг из зрительного зала, куда ушли Сергей Ефимович с профессором, доносится одинокий выстрел. Циммер замирает, а затем, терзаемый недобрыми предчувствиями, начинает мелко дрожать.

«Что это, шаги? Точно, никаких сомнений, идут двое!»

Один что-то бормочет на незнакомом языке, Павлу слышится:

– Яр-р, ёр-р…

«Какое-то из скандинавских наречий», – решает молодой человек.

К нему подходят, светят в лицо. Слышно, как чья-то нога отшвырнула лежащий рядом «Смит-Вессон». Бормотание на миг прекращается, а потом оно становится ещё громче и злее.

«Поверили? Вряд ли – затея изначально носила опрометчивый характер, сейчас по-настоящему застрелят, да так, что наружу выйдут уже не чужие, а собственные мозги!»

Свет убирают, шаги отдаляются. Скандинавский человек перестаёт бубнить, но вместо этого кричит, ужасно коверкая слова:

– Хозяинн! Тутт есть трупп, но голова – нетт. Каккой рубить?

Не в силах далее терпеть, Павел приоткрывает один глаз: из сумрака на него смотрит ужасающая образина – второй из пришедших оказался обезьяной. От неожиданности молодой человек вздрагивает, каковое движение не остаётся незамеченным – обезьяна разражается угрожающими воплями и кидается на мнимого мертвеца.

Павел молниеносно выдёргивает из-под себя руку с зажатым в ней «Кловерлифом». Выстрелы отбрасывают злобную тварь назад, из её глотки исторгается ужасный вой. Но ещё ужаснее кричит хозяин обезьяны, когда осознаёт, что произошло, и какая судьба постигла его питомца. Хозяин отчасти и сам напоминает обезьяну – огромный, сутулый, с выступающими надбровными дугами и длинными руками, в одной из которых – карбидная лампа, а в другой – топор.