– Ну-у-у, – ничуть не смутившись, протянул насмешник. – Один день в месяц можно и потерпеть, сие не так страшно, мы-то вас кажный день терпим! Смотрим, как издеваетесь над теми, кому Царство Небесное, и удивляемся – неужели страха не имеете?

Насторожившись, Карманов не удержался от вопроса:

– Чего это я обязан иметь страх?

– А оттого, что на небеса могут не пустить вот за этих сирых и убогих, которых нынче топчете…

– Вы очень молоды… – сказал Карманов, смягчившись вдруг. – Еще поймете: мы не так богаты, чтобы иметь моральные принципы. А миром правят… себялюбцы и изверги в блестящих мундирах, обрызганных кровью этих ваших сирых да убогих…

– Я, всего лишь, хотел пожелать доброго утра! – крикнул насмешник и захлопнул ставни. Марийка, воспользовавшись моментом, успела убраться с глаз ещё раньше.

Воистину, мир мечты удачно маскируется под царство химер. Кто бы знал, что за крашенным в перванш фасадом кармановских меблирашек, среди тоскливых каморок и удручающего быта, скрывается юдоль светлых грез и мечтаний, в столь полной мере свойственных жизнерадостной Гебе.

Проживающий в мансарде Павел Андреевич Циммер – тот самый молодой человек, который только что ловко поглумился над домовладельцем, улёгся на старенький скрипучий диванчик и принялся блуждать взором по замысловатым узорам потёков на стенах и потолке.

Своей рассудочной частью Павел Андреевич усматривал в тех потёках дремучую некомпетентность нелюбимого им Карманова, который велит наисрочнейшим образом изготавливать новую вывеску, а сам довёл дом до того, что повсюду крыша течёт. Оно ладно, если бы речь шла о крыше обычной, но эта – сложнейшая инженерная система: кирпичная кладка, слой войлока, глина с опилками, каковая и течь-то по замыслу создателей не может. Между тем, вода от подтаявшего на крыше снега торит дорожку, хоть ты лопни!

Чувственная же часть Павла Андреевича взирала на мир под иным углом: уродливые потёки, как нельзя лучше способные проиллюстрировать убогость бытия, представлялись барочными завитками и финтифлюшками, совсем как те вирши, что вьются в голове…

Циммер дернулся как от боли, протянутая рука замерла в воздухе… Прогрессивной молодежи неприлично чертыхаться, потому молодой человек загнул что-то невразумительное, но прогрессивное, после чего снова обмяк на диване.

– За минутою минута однообразной чередой…, – тихо продекламировал он и осёкся. – Эх, не подает нынче муза, приходите на следующей неделе, с четырех до пяти…»

Рядом, под рукой – томик Гюго, лучший советчик всех влюблённых. Циммер раскрыл его наугад и прочитал: «Нравственная чума, которую держат под дулами пушек…»

– Какое замечательное напутствие, – задумчиво проговорил молодой человек, обмахиваясь тяжелым томиком как веером. – Хорошо, что сегодня я ее не увижу, ну а что подходить к ней пока не имеет глубокого смысла, то мне и без вас, Виктор Йозефович, известно… Дальше, помнится, у вас будет что-то про монастырь – путь смирения, и тому подобное. Но сами вы, Виктор Йозефович, слыли известным бабником, мне же потребна всего-то одна-единственная девушка. И к ней, простите, на хромой Коззете не подъедешь!

Снаружи послышался какой-то шум, заставивший Циммера прервать сентенции и выглянуть в окно. Из переулка ухарски вылетел «ванька», везущий какого-то господина в богатой шубе.

– Побереги-и-сь, православные! – страшно заорал «ванька», осаживая коня у дома, что принадлежал генерал-поручице Ермаковой.

Седок вышел из коляски и расплатился – судя по физиономии извозчика, весьма щедро. Не оборачиваясь, господин бросил на ходу:

– Жди здесь, братец!

С крыльца за этой сценой пристально наблюдал мосье Карманов, который, укутавшись, сидел в качающемся кресле и сжимал упрятанными в рукавицы ладонями газету.