– Чё, спужалси? – радостно вскричал Пётр. – И кто ж тут после этого бздун? А я тово людоеда вот ентими вот зеньками зыбал. И ничё, в штаны, чай, не клал.

– С бесякой твоим что сталось? – поинтересовался из кузова Циммер.

– А ничо, сгинул он кудой-то, про яво и забыли все…

Мерная тряска и болтовня бродяг убаюкивали Павла.

– …А в тот день, када меня погнали из ватаги, – понизив голос, сказал рябой, – я явойную рожищу увидал тута, в столице…

– Опять брешешь, – громко зевнув, сказал Игнат.

– Ну, чё ты за человек, Игнатик?! Божись-не божись, у тя всё одно – брешешь, и арык!

Скучающий Игнат, явно потешаясь над Петром, состроил нарочито внимательную гримасу.

– На Смоленском видал яво! – заявил рябой.

– Ты про кладбище?

– Про кладбище, про кладбище! Ты ухи приверни и слухай. У наших тама антерес имелся, сторож кладбищенский тоже в деле – к яму мы и пошли. Заходим, а тама тот старый псковской бесяка, я ж яво хорошо помнил, обознаться не мог. Ну, я потихоньку Похабнику и грю…

– Паскуднику, что ль? – уточнил Игнат.

– Не сбивай! – отмахнулся рябой.

– А тебя хуч сбивай – хуч не сбивай, всё одно брешешь, как сивый мерин, –оставив шутливый тон, сказал Игнат. – Всю твою историю я наперёд знаю. Уж парни поведали, как ты тово могильщика узревши, ничё никому не говорил, а сразу в дверь ломанулся, токо тебя и видели. За то тебя, бздуна, из ватаги и попёрли.

Рябой надулся индюком и замолк, а Игнат, отсмеявшись, сказал:

– А беса твово я лично видывал! Горбатенький, рожа медвежья, брови до щёк отросши, что занавески в бане! Видный бесяка, да, скобарь?

– А видал, чё у яво в углу стояло? – вскинулся Пётр. – А в чё руки по локотки замараны – тож видал? Я те больше скажу – он и тута, в Петербурге твоём, мёртвых жрёть! Аще и других потчуеть – пирожки варганить и на базар сносить! Тама, на базаре, у яво зазноба торгуеть пирожками.

– Бздун и брехун, – ухмыльнулся здоровяк. У Павла же при словах рябого в горле встал отвратительный ком – вспомнились давешние пирожки с ярмарки. Неужели сподобился мертвечины отведать?

– Нихто не верить, нихто! – провидческим тоном резюмировал рябой. – Ничё, придёть времечко, и хто-то из закадычников к бесяке на стол точно ляжеть, и на пирожки пойдёть. Сто пудов пойдёть! Вспомните тады Петра, ан поздно!

– Тьфу, ты! – детина Игнат неловко дернул вожжами, освобождая руку, и размашисто перекрестился.

Меж тем миновали Фонтанку, над крышами домов по Владимирскому завиднелись купола собора. Светлый перезвон, плывший над городом, стих.

– Сами доедете? – сдавленно осведомился Циммер у спутников и спрыгнул с саней.

Похлопав по деревянному борту, крикнул:

– Карпу за санки спасибо передать не забудьте!

Почти бегом направился к Владимирскому собору, пытаясь поспеть к вечерней службе. Нет, прилежным прихожанином Павел никогда не был, зато такой прихожанкой являлась красавица Оленька, никогда не пропускавшая ни одного воскресного богослужения, и всегда приходившая на них вовремя, хоть часы сверяй. Увы, таковые у молодого человека нынче отсутствовали – видавшие виды, чиненные-перечиненные, они уже четвёртый день обретались в часовой мастерской, где служили предметом ненависти добрейшего из часовщиков.

Встав на другой стороне улицы, напротив храма, молодой инженер сразу же приметил любимую, стоило той появиться из-за угла. Всё, на что рассчитывает сегодня Павел, это молча пойти рядом, и у самого входа опередить девушку на шаг, галантно придержать дверь, и в благодарность заслужить ласковый взгляд, а то и улыбку.