Распутин принял графин, втянул носом esprit de vin, а затем несколько мгновений сидел с закрытыми глазами, до умопомрачения напомнив Сергею Ефимовичу его собственного шурина, Фёдора Ипполитовича, в момент, когда тот выбирает вино к ужину. Открыв глаза, Григорий важно кивнул половому, таким манером позволив ему удалиться.

– С ентими мордами держи нос по ветру, а то ане тебе враз полову подсунут, – назидательно объявил старец, налил себе почти полный стакан, быстро выпил и отправил следом за водкой полную пригоршню клюквы. Багровый ягодный сок окрасил пятерню и потёк по бороде.

Прежде, чем наполнить свой стакан, Крыжановский тщательно протёр его платком. Эти манипуляции не остались незамеченными со стороны местного общества – один из марвихеров удивлённо стрельнул глазом, но тут же отвернулся, конфузливо скрывая свой интерес, потому что Сергей Ефимович, как бы невзначай погладил ладонью торчащую из кармана рукоятку «Кольта».

«То-то же, милейший!», – ухмыльнулся его превосходительство и жестом заправского питуха влил в себя содержимое стакана. Нежное тепло моментально изгнало из организма остатки озноба – подобно тому, как весёлое апрельское солнышко изгоняет из мира зимнюю стужу. Удивительное дело: окружающее теперь начало представляться совершенно в ином свете, нежели вначале. Будто где-то лампадка зажглась и затеплилась. В тот момент поменялось все – первый алкогольный флер, мягко окутавший мозг, скрыл окружающие убогость и грязь, бандитские рожи стали как-то глупее и наивнее, а при взгляде на фигуру женщины, склонившейся над стаканом, в памяти всплыли стихи новомодного поэта:

«И пьяницы с глазами кроликов

«Ин вино веритас» кричат…»

«Да, на Руси пьют – так это испокон веку существует, как грязь и семечная лузга во всех местах, где собирается простой народ. Но русские – это еще и умение сострадать и верить… Да и разве можно судить обо всем народе по кучке промышляющих разбоем люмпенов? И разве не в моих силах бороться с повальной дремучестью и убогостью, помогать и направлять… Пожалуй, прав шурин, когда утверждает, что, ежели правильно подобрать напиток к случаю, то случай сей непременно станет благоприятным».

Распутин, словно угадав его мысли, изрёк:

– Вишь, милай, небось водочка-то похлеще анансьев в шампанском будет!

– Это ты не из моего ли «Законоположения» почерпнул эдакую мудрость? – зло осведомился Сергей Ефимович.

– А ты вон про чё? – вспомнил Распутин. – Чё, я дурак яво читать, глаза портить? Тама ж словей не менее пуда. Так взял у Ваньки-Каина, подержал у себе, пушай дурак думаеть, будто я то сочинение изучил…

– Так я и думал, – вздохнул Сергей Ефимович. – Хорошо, Гриша, давай перейдём к делу!

– Пожалуй, – легко согласился Григорий. – Вот токмо замахну вторую для храбрости… Эх, в трактире оно зачалося, в трактире пущай и кончится!

Крыжановский позволил старцу выпить стакан, после чего отнял графин, давая понять, что «третья» будет исключительно по окончании рассказа.

Григорий Распутин начал издалека:

– Думаешь, я заради чаво этим нехристям душу-то запродал? А вот заради ентого… Случалось, идёшь пехом по матушке-Рассее от селения к селению, влачишься, христарадничаешь… Наш люд – он сердобольный, всякого приветить готов, токмо акромя плеснявого хлебушка мало чего в котомку странничку кинет. А ты того хлебца напрёшьси – пузо как у лошака! Стоишь, пердишь и размышляешь, как оно так выходит на белом свете: лезешь из кожи вон, молишься, бога ищешь, власяницей плоть истязаешь, добрыми делами славишься на пяток губерний, а то и поболе, а тебе в награду – зелёный сухарь! Накося!!! А какой-то купчина-мироед, что, акромя свово лабазу да чужих жёнок иного антересу не знаеть, получаеть ат жисти всё, чаво душа изволить.