– Да-с, уверен… – произнёс тот, снова хватаясь за сердце. – Нужно срочно ехать… Сейчас, через пару минут сердце отпустит, и немедленно отправляемся. Эх, не опоздать бы!

Семён Васильевич несколько раз с усилием выдохнул воздух, а затем вскочил на ноги.

– Ну-с, всё, кажется обошлось, – сказал он, улыбаясь через силу, но тут же с исказившимся от боли лицом рухнул на пол.

Пока Щербатский и Циммер поднимали старика и укладывали на кровать, Сергей Ефимович схватил лампу и принялся искать в комнате лекарство. Много времени это не заняло – в прикроватной тумбочке Веры Ивановны, среди прочего, обнаружился нитроглицерин в шоколаде. Удачная находка стала для больного камергера настоящим спасением. Придя в себя, он немедленно схватил Крыжановского за руку и произнёс:

– Я страшно виноват перед всеми и, в наибольшей степени, перед своей супругой. Но, уж дальше придётся без меня расстараться – укатали сивку крутые горки-с…

– Куда ехать, Семён? – мягко спросил Щербатский.

– Скажу-с… Но, прежде, выслушайте, с чем придётся столкнуться. Клянусь, говорить об этом непросто, но не из-за сердца – отнюдь, а оттого, что обстоятельства заставляют делать выбор между доверенной мне тайной и спасением супруги-с. Впрочем, помешать чему-либо вы всё равно не в силах, а вернуть женщин шанс есть. Придётся уж как на духу-с… А там судите старика как заблагорассудится! Я ко всему готов, пусть даже к эшафоту…

***

Когда наёмные сани подкатили к Николаевской набережной, Марию Ипполитовну обуял страх – совершенно безотчётный и какой-то потусторонний. Стыдно, конечно, но так не хотелось больше тайн, сникла всяческая женская солидарность, теперь мечталось лишь об одном: поскорее воротиться в уютную свою гостиную… Нет, занавеси там, пожалуй, менять не стоит – очень уж они славные и родные…

Расплатившись с возницей, дамы огляделись. Вокруг пустынно, куда-то подевались все прохожие. Нева – молчаливая и неподвижная – кажется покойницей, которая уже успела остыть и посереть. Грязно-белая земля молчит, ей в противовес мрачное небо угрожает криком сотен птиц – чаек и ворон, зачем-то объединившихся в какое-то зловещее содружество. В облаках угадываются пугающие образы, которые медленно плывут, видоизменяясь и приобретая еще более ужасающие очертания. Кажется, что это тысячи душ усопших, но не упокоенных, проносятся над головами, пророча немалые беды…

– Быстрее же, быстрее! Вера Ивановна, Мария Ипполитовна, душечки! Вот ступеньки к реке, потом пройти немного, а там и до заветной дверцы – рукой подать! – захлебываясь, таинственным шепотом звала Оленька, сбегая по лестнице на одетую в гранит набережную Невы. Старшие дамы, подхватив длинные подолы, едва поспевали за девушкой.

Ускорив шаг, они оказались, наконец, у цели. В глубине ниши действительно обнаружилась низкая – куда меньше человеческого роста – окованная железом старинная дверца.

– Что, если она закрыта изнутри? – выказала первое опасение Мария Ипполитовна.

– Узнать об этом мы можем лишь одним путем, – ответила ей Вера и смело надавила на изогнутую ручку. Дверь, до того казавшаяся плотно запертой, бесшумно поддалась нажиму, открывая темный проход. Пахнуло влажным и тяжелым подвальным духом. Мари, ахнув, поморщилась.

– Какой ужас! Верно, это вход в подземные коммуникации, о которых я слыхала столько страшного! Газеты каждый день пишут – в Неву из коллектора выбросило неопознанное тело! – воскликнула Мари.

– Сильна ты, матушка, страху нагонять, – осадила её Вера Ивановна. Оленька только вздохнула: что поделаешь, сама напросилась! Теперь нельзя даже виду подать, иначе самое интересное – тайна – пройдет мимо, ведь тётушке ничего не стоит отослать её домой.