— Ты накажешь меня, Катабах?

— Это место запретно для тебя, если нет дозволения, а дозволить может только Глашатай.

— Я знаю. Я входила с тобой в вечную рощу, когда Тауровиндой владели Мертвые.

— Я помню, — подтвердил Глашатай правителя. — Вы с братом подъехали к воротам и бросили вызов захватчикам. То усилие едва не убило вас. Вы действовали безрассудно тогда, ты ведешь себя безрассудно и сейчас.

— Тогда безрассудно, сейчас безрассудно, но в обоих случаях успешно! Ты друг моего отца, Катабах. Ты должен убедить его, что он неверно судит о Мертвых и Нерожденных. Они ищут только союза с нами, хотят разделить с нами земли, а не завладеть ими.

Мы с Катабахом переглянулись. Слова были ни к чему. Завладеть? Что-то завладело девочкой…

Голос шептал ей, изменял ее, овладел ее рассудком и извратил зрение. Хотя Нерожденные, ожидавшие новой жизни за рекой, не были ни друзьями, ни врагами живущим, весь опыт многих поколений, населявших земли корнови, говорил о том, что Мертвые ведут открытую войну с людьми — своими соседями.

Мунда тонко улыбнулась, разгадав выражение наших лиц.

— Мерлин, — тихо произнесла она, — мы с тобой еще поговорим об этом. Ты знаешь так много! Но и ты не знаешь всего.

Это было сказано уверенно и властно, а потом девочка быстро отвернулась и покинула вечную рощу.

Преображение. В воздухе.

Холодное объятие, зловещая ласка. Не я один ощущал это. Собаки и лошади беспокоились. Дети Тауровинды, прежде участвовавшие в драках или незатейливых праздниках с цветами и переодеваниями, теперь присмирели. Они больше сидели по домам, а малыши часто плакали. Радость покинула их, сменившись страхом.

Вернулись грозовые облака из Иного Мира: дул холодный, порывистый ветер. Вечерами, когда солнце скатывалось в Царство Теней Героев, пожар в небе еще долго пылал и тлел без огня.

Мунде предложили дождаться возвращения отца и уж тогда говорить с Глашатаями, но она отказалась. Совет Глашатаев собрался на следующий день в святилище Ноденса, за стенами сада в сердце Тауровинды. Мунда впервые шагнула за высокую плетеную изгородь, и держалась робко, настороженно, но твердо. Она была одета в простенькое платье и короткий прямой плащ, из украшений — только плетеный поясок и лунула из солнечного металла — ее главное достояние — на шее.

Святилище Ноденса представляло собой простое каменное строение, крытое дерном, с широкими окнами. Алтаря не было. Редкие приношения опускались в закрытую яму перед нишами с изображениями богов и там гнили или, сожженные, тихо дымились.

Рядом с самим бородатым Ноденсом, который, прищурившись, рассматривал наше маленькое собрание, были еще четыре ниши. Справа от него стояла деревянная статуя Нантосвельты, державшей в руках маленький домик, с которым она ассоциировалась. Ее волнистые волосы олицетворяли струи реки. Слева от Ноденса располагалась фигура супруга Нантосвельты Суцелла. Мрачное изваяние, грубо вырубленное из дуба, с молотом и чашей в руках — с чашей крови, которую он по своему желанию извлекал из тел или возвращал в них. Его называли Добрым Убийцей. Цветы покрывали только статую Нантосвельты: венок из лилового водосбора на шее, вьюнок обвивает тело, символизируя речные водоросли.

Присев в темном углу, я заметил, что домик в ее руках очень напоминает святилища, поднявшиеся из реки. И то верно: Нантосвельта принадлежала к обоим мирам: хранительница домашнего очага и страж врат в страну духов.

Не эта ли богиня нашептывала советы Мунде?

Глашатаи подвергли девочку краткому допросу: обычай, носивший древнее имя, означавшее «Справедливость закона гейсов».