– В обоих словах ударение на первый слог, – с самым серьезным выражением поправила его Ирвелин.

– Виноват. – Графф расплылся в улыбке, в ослепительности которой был уверен.

Граффа звали Август. Высокий атлет с обаянием йоркширского терьера – и русый, и лохматый, и добродушный. Его открытый взгляд являл миру красиво очерченные глаза пшеничного цвета, а поношенные брюки и толстовка придавали взрослому граффу вид беспечного подростка.

Вопреки ожиданиям Августа его улыбка нисколько не смутила девушку. Более того, вместо ответной улыбки она с тем же невозмутимым видом спросила:

– А почему «зверинец»? – Август вопросительно приподнял брови, и Ирвелин пояснила: – Вы сказали, что приветствуете меня в вашем зверинце. Почему «зверинец»?

– Ну это такое образное выражение…

Ирвелин ждала, что этот чрезвычайно радостный графф скажет что нибудь еще, но тот лишь отвел в сторону глаза и пригладил взлохмаченные волосы. Ирвелин вздохнула и назидательно произнесла:

– Мне кажется, для Граффеории есть куда более подходящие выражения. Королевство, обитель ипостасей, природная крепость… Дом.

Последовала неловкая пауза, неловкость которой, по видимому, ощутил один лишь Август. «Чудная», – подумал графф, а вслух произнес (соблюдая все правила ударения и стиля):

– Предлагаю забыть о моем неосторожном сравнении. Меня зовут Август Ческоль, и я рад приветствовать вас, Ирвелин Баулин, в славном королевстве Граффеория.

Ирвелин с удовлетворением кивнула, словно молодой графф только что успешно пересдал ей экзамен. Больше она никак не реагировала, что повлекло за собой новую неловкую паузу.

Будь на месте Августа кто нибудь другой, он бы поспешил отмахнуться от этой странной девушки и отойти, однако перед Ирвелин стоял сам Август: тот самый графф, который умел добиваться расположения везде и всюду. Его рады были видеть на любом мероприятии, будь то открытие местной библиотеки или день рождения, где Август не знал ни одного гостя, – не беда, ведь спустя каких то полчаса Августа узнают все.

– Позвольте мне помочь вам занести оставшиеся сумки в дом, – предложил Август со всей своей природной выразительностью.

– Они не тяжелые, – отрезала Ирвелин.

– Все же позвольте я помогу.

И он схватил ручки двух сумок и развернулся к кирпичному дому. Ирвелин, на миг растерявшись, последовала за ним. Обойдя фонарь и вышедшего из подъезда водителя грузовика, они вместе подошли к двери с тяжелым бронзовым молотком в форме грифона. Август галантно открыл дверь и пропустил Ирвелин вперед.

В парадной девушку накрыло запахом отсыревшего белья, который уже успел раствориться в ее памяти. Напротив возвышалась узкая винтовая лестница с обшарпанным малиновым ковром. Как и тринадцать лет назад, в этой парадной было просто, ухоженно и чисто. Пусть узорчатая половая плитка местами и потрескалась, однако ни на одном квадрате нельзя было найти и пятнышка грязи.

На втором этаже Ирвелин подошла к двери с металлическим номерком «5». Сплошь забитая пуговицами дверь пробудила в ее душе очередные отголоски прошлого. Ей не терпелось взяться за ручку, войти в квартиру и остаться наедине с единственным человеком, с которым она чувствовала себя комфортно, – с собой. Сзади раздалось покашливание, и Ирвелин нехотя обернулась.

– Так вы здесь будете жить? Вот совпадение! А моя квартира прямо напротив, шестая, – Август махнул головой в сторону двери, которую скрывали деревянные перила лестницы. – А вон в той живет господин Сколоводаль, наш самопризнанный консьерж. Он целыми днями дежурит у своего дверного глазка и бдит за всем, что происходит в парадной. Даже сейчас, я уверен, он следит за нами. Ходит слух, что у старика есть журнал размером с сундук, в котором он фиксирует каждое событие, произошедшее в парадной.