Изменить размер шрифта - +

Смеясь над матросом, никто, конечно, не думал, как поможет эта шуба конникам. В атаке под Батайском, когда конники спешились и пошли на проволочные заграждения, матрос первым добежал до линии, снял шубу, бросил ее на проволоку и пошел по ней к оковам врага. Вслед за ним кинулись другие бойцы. Они уже были близко возле траншей, и в это время матрос покачнулся и упал.

И только когда хоронили его, выяснилось, что никто не знает ни его фамилии, ни имени. В карманах у него документов не оказалось. Так и похоронили в братской могиле безымянного героя, который остался в памяти буденовцев матросом и «боярыней Морозовой».

Попал как-то в свой бывший полк, где летом восемнадцатого был заместителем командира, Дундич. Погоревали со Стрепуховым о боевых товарищах, сложивших головы за правое дело. С улыбкой, как бы расставаясь с прошлым, вспомнил Иван Антонович свои партизанские замашки. Между прочим, попросил Петра Яковлевича показать ему матроса, про которого в Ростове рассказывал Буденный. Помолчали. Потом Дундич сказал, видно, давно выношенное:

— Знаешь, Петр Яковлевич, революция ставит под свое знамя каждого, кто честен. Раньше или позже. Неважно, как одет пришедший в Красную Армию. Важно, что здесь, — он прижал руку к сердцу.

 

Высший знак отличия

 

Наконец-то пришел в понизовье март. Дни стояли серые, унылые. Солнце никак не могло пробиться сквозь толщу сплошных облаков, обложивших город. Ветер то и дело потрошил их, сбрасывая на землю крупный влажный снег. А деникинцы не сдавались, цеплялись за каждый окоп в степи, не говоря о хуторах и станицах.

Давно бы могли ринуться красные берегом моря к Новороссийску и Сухуми, да мешали тому рывку не только остатки Добровольческой армии, но и снегопады и морозы. А теперь, считай, что одна сила уходит от деникинцев — слабеет с каждым днем мороз. Да и снег хоть и сыплется из туч, но не тот, что лежит долго; поедом едят его задышавшие паром проталины.

Глядя на этот молчаливый поединок, буденовцы верили: не сегодня завтра протрубят трубачи общий сбор и двинется, на этот раз неудержимо, конная лавина по степным и предгорным дорогам, выбивая остатки корпусов Покровского, Павлова, Султан-Гирея. Скорее бы, скорее пришла весенняя круговерть! И не верующие ни в бога, ни в черта кавалеристы истово призывали всевышнего ниспослать на землю тепло, по которому так стосковалась душа.

Было удивительно наблюдать необычную картину. Конники, отведенные на отдых или на доформирование, сидя на скамеечке, на связке бревен, на завалинке, могли подолгу смотреть, как рождается и скатывается на острие малахитовой сосульки скупая, как мужская слеза, холодная капля. Тюкнувшись о кирпич тротуара или булыжник мостовой, капля, точно взрывная волна, отбрасывала людей памятью от ростовских улиц к родным куреням и избам, к тем вольным наделам давно не паханной земли, которую передала им Советская власть в вечное пользование.

Но чтобы прикоснуться к ней плугом, сохой, бороной, нужно было здесь, у берега Черного мори, сокрушить Деникина, генерала умного, дальновидного, стратега и тактика редкого дарования. Умел белый генерал потрафить и мужику, и родовитому дворянину. Иначе не смог бы объединить такую массу людей, которая докатилась до Орла и Тулы, зажала железными клещами Москву. И если бы не конный корпус Буденного, рванувшийся на Воронеж, неизвестно, чем бы все это закончилось. Помня лихие, просто дикие набеги корпуса Шкуро, стокилометровые рейды кавалерии Мамонтова, в штабе Первой Конной все до мелочей стремились предусмотреть, предугадать в грядущих боях-походах. У всех свежо в памяти неудачное наступление на Батайск. Помнится и прорыв на Торговую, когда бежавший в степь генерал Павлов сумел собрать свое войско и неожиданно нагрянуть на станцию. Если бы не железное хладнокровие Климента Ефремовича Ворошилова, как знать, удалось бы многим из тех, кто обстоятельно рассуждает теперь о приближении весны, сидеть по завалинкам.

Быстрый переход