Асин вскинулась, раскрыла рот и вновь услышала лишь китовью песню. Но «Небокрушитель» был гостем Первого, не ощетинившимся гарпунными пушками. Впрочем, это не мешало команде, испугавшейся дикой тряски, хвататься за оружие. Асин дрожала, а мир вокруг, привычный, тянувший из нее воспоминания детства, обращался уродливым чудовищем. Все искажалось, будто в кошмаре: парящий корабль, ее любимое синее платье, печальные киты, стремящиеся ввысь. И ее затягивало глубже, она падала в почти бесконечную нору, не боясь разбиться.

Киты огибали «Небокрушитель», команда металась, пытаясь понять, что за сила раз за разом стучится о дно судна, угрожая оставить от него одни щепки, Альвар беззвучно отдавал приказы, а Вальцер, оказавшийся вдруг рядом, тряс Асин за плечи. Но она не чувствовала ни прикосновений его рук, ни прохлады ветра, треплющего ее по волосам, ни текущего времени, обернувшегося вдруг для нее густой, застывающей смолой.

– Я тебя вижу, – раздался вдруг голос – и заскрипел, разразился смехом, режущим слух, чаечьим.

Его Асин помнила по снам. А еще – по совсем недавно прочитанному дневнику.

С ней заговорила давно пропавшая, давно отпетая жрецами двух богов мама. И слова ее текли из приоткрытого рта Асин. А еще ей чудилось, что вместе с ними с уголков губ бежит вода, собираясь крупными каплями на разбитом подбородке.

– Моя необычная девочка, моя искорка, – сказала мама, смотревшая своими – ее! – глазами. – Сияй и злись, злись и сияй.

К сожалению, Асин могла лишь злиться. И эта злость разгоралась в ней с каждым услышанным словом. Потому что она больше не была собой, ее тело, проникнув щупальцами через рот, заняла совсем незнакомая, но в то же время родная мама, надела его как новый наряд, сняв перед этим с законного владельца. Асин глядела на себя со стороны и замечала темнеющие кончики волос и глаза, превращавшиеся из океана в небо.

Но никто больше не видел в ней перемен, а Вальцер, продолжавший трясти ее, выкрикивал – это легко читалось по губам – ее имя.

Асин.

– Оставь меня! – зашипела Асин, но даже не услышала себя.

– Ты сама позвала меня, – чуть обиженно ответила мама, стерев основанием ладони очередную каплю с лица. – Когда решила обратить время вспять.

Она менялась: тоньше и длиннее становились пальцы, острее – нос. Но Вальцер – родной, знакомый в захлестнувшем всех и все вокруг безумии – так и видел перед собой Асин. Он хлестал ее по щекам, заглядывая в широко распахнутые глаза, и пытался докричаться. Его пальцы коснулись ее шеи, а на лице отразилось облегчение: видимо, под кожей еще что-то билось.

– Мне будет больно? – почему-то спросила Асин – и нутро ее вновь вспыхнуло, когда мама расхохоталась.

– О нет, моя Асин, это совсем не больно, слышишь? Надеюсь, ты сможешь меня простить.