— Как же это?

— Они наши газеты читают. Очень даже внимательно! А в «Комсомольской правде» очерк о геологах был и фото. Так вот! У него не только деньги наши были. Его и шоколадом, спичками, махорочкой и даже газетой — цигарки крутить — всем советским снабдили. Чистая работа! Бандероли тоже с настоящих скопировали.

— А в ящике что он вез?

— Образцы… — ехидно усмехнулся майор, — только не горных пород, а новейших радиопередатчиков, фотоаппаратов. Все это миниатюрное, по последнему слову техники. Денег было много…

— Кто его накрыл?

— Большая группа этим занималась, но пальма первенства принадлежит капитану Николаеву. Он блестяще провел всю эту операцию от начала до конца.

Лицо Сергея вытянулось, он даже побледнел.

— Капитан Николаев? Теперь я понимаю… Теперь я, кажется, все понимаю. Нет, не все. Товарищ майор, а учитель Голубев… Он арестован?

— Нет.

— Вот это-то и непонятно. Капитан Николаев ехал в одном поезде со Смирновым, а где был Голубев? Неужели сумел скрыться?

Кияшко закурил папиросу и поискал глазами пепельницу. Пепельницы на столах не было. Майор приоткрыл наполовину пустую спичечную коробку и осторожно стряхнул туда пепел с папиросы.

— Я должен огорчить вас, товарищ курсант, — щуря от табачного дыма глаза, сказал он. — Голубев Ипполит Евстафьевич, бывший колчаковский офицер, умер пять лет назад.

Брови Сергея удивленно вздрогнули, но он не поверил и тут же хитренько прищурился точь в точь так же, как это делал Кияшко.

— Разыгрываете, товарищ майор? Впрочем, может быть, Голубев — это… служебная тайна? Тогда не спрашиваю.

— Был тайной, — вздохнул Кияшко. — Эту тайну изобрел капитан Николаев. Я очень жалею, что вам так и не пришлось поработать под руководством капитана. Это человек изобретательный. Слушайте, что случилось со старым учителем-математиком-Голубевым. Такой человек существовал.

Майор покосился на закрытую дверь, сделал несколько затяжек и продолжал, слегка понизив голос.

— Когда началась война с гитлеровцами, к начальнику управления является человек так лет под пятьдесят, предъявляет свои документы на имя Голубева Ипполита Евстафьевича и заявляет примерно следующее: «Каюсь, я — агент иностранной разведки, завербован в 1918 году. Делайте со мной, что хотите, но я русский человек и в этот тяжелый для родины момент не хочу оставаться предателем». Вот какое дело! Расспросили его что, как и почему. Действительно, колчаковский офицер, воевал с красными, ненавидел советскую власть и так далее. Поэтому завербовался без особых колебаний. Мстить хотел! Задания выполнял сравнительно безобидные — давал приют другим агентам, изготовлял фальшивые документы.

В этом отношении мастер первой руки — любая печать, штамп, подпись. Не подкопаешься! Встал вопрос — что делать? Приняли во внимание его чистосердечное раскаяние и сказали: «Вредил, работал на врагов — теперь искупай свою вину и поработай на нас». Так при помощи этого гражданина в течение сорок первого — сорок пятого годов нам удалось поймать не много, не мало — восемь шпионов.

— Японская разведка? — спросил Сергей.

Кияшко усмехнулся.

— Не имеет значения… Получалось очень хорошо: Голубев фабриковал любые документы — мы его настоящими бланками снабжали, а агент надежно устраивался, маскировался, но тут его в нужный момент аккуратно накрывали мокрым рядном… А Голубев «не виноват», Голубев в стороне, вне подозрения.