А дел было много; у него, непривычного к государственному управлению, просто голова пухла от них. Нужно было принимать послов, печников и прочие делегации, издавать декреты, проводить совещания и заседания, разбирать бесконечные жалобы и кляузы своих подчиненных друг на друга и при этом успевать как-то заботиться о подданных. Но он пока не успевал, утешая себя опять же тем, что все трудности — временные, происходящие от неопытности. Вообще роль председателя Совнаркома, так радовавшая поначалу, теперь угнетала его все больше. «Что ж, такова участь всех начинающих правителей. Тяжела ты, шапка Мономаха!» — думал он. Одна лишь электрификация радовала его. Там, на чертежах и схемах, все было красиво, чисто и ясно. А в жизни все было грязно и неуютно. Авось в Москве будет лучше.

Поздним вечером накануне отъезда он сидел он в своем кабинете. Только что от него ушла большая делегация пензенских крестьян. Они принесли ему самогону, сала и яиц, и были очень дружелюбны и почтительны — он с трудом уговорил их не валиться на колени всякий раз, как он глядел на них, — но от них дурно пахло, и лаптями они нанесли огромные комья грязи и навоза. «На новом месте надо будет и порядки завести новые. Должны же соблюдаться какие-то приличия. Николай небось никого в лаптях к себе не пускал, и даже Петр Великий не пускал». Владимир Ильич отворил окно, чтобы проветрить. Мартовский воздух был холоден. Тогда он вышел из кабинета и стал бродить по коридорам — ему было грустно и хотелось поговорить с каким-нибудь прилично одетым и хорошо пахнущим человеком. Он ткнулся было к Свердлову, но тот сидел с молодым талантливым Бухариным, и оба они были по уши заняты какими-то чрезвычайно сложными экономическими выкладками. Бухарин был милейший парень, и они с Владимиром Ильичом бухали не раз, но сейчас Бухарину было не до Председателя Совнаркома. И Ленин побрел дальше...

У кабинета с табличкой «Троцкий» он остановился. Странно, но ему иногда казалось, что если подкрасться к этому пустому кабинету незаметно и резко распахнуть дверь, то обнаружится, что за столом кто-то сидит... Он не решился заглянуть туда. Он только отвинтил табличку и положил ее в карман. Ведь в Москве у Троцкого тоже должен быть кабинет. Зачем же тратиться на новую табличку?

Печальный и неприкаянный, он спустился в подвал, но там Дзержинский и Зиновьев, оба затянутые с ног до головы в черную кожу, в высоких сапогах, с хлыстами в руках допрашивали какого-то буржуя, подвешенного за руки и ноги к потолку. Ленин поморщился и скорей ушел прочь. Он не мог этого видеть, хотя понимал, что буржуи ему враги и с ними надо как-то бороться. Тяжела, ой как тяжела была шапка Мономаха!

На новом месте все шло ничуть не лучше — в немалой степени из-за евреев. Ильич давно знал, что дела с ними можно делать только до определенного момента, и теперь этот момент, казалось, настал. Со всех окраин в Москву полезли молодые и не очень молодые аборигены местечек, стремясь занять хоть какой-нибудь пост при большевиках. Их мало волновало, что их оставшихся в местечках родичей беспорядочно и беспощадно резали всяческие атаманы; чем больше резали, тем больше они лезли, и чем больше лезли, тем больше резали. В столице все устраивались в разных учреждениях, которые что-то контролировали и распределяли, и чем меньше оставалось вещей, поддающихся контролю и распределению, тем больше объявлялось таких учреждений. Даже к Каменеву с Зиновьевым потянулись какие-то родственники из местечек, и те устраивали их, не в силах отказать — всякий знает, какими навязчивыми бывают еврейские родственники... Бывалые большевизаны, с которыми столько было выпито в цюрихских пивных, как-то сразу отдалились от своих русских товарищей, и у них завелись свои тайны.