Когда-то давно, во времена незабвенного Азефа, Савинков был Дзержинскому по душе: Железный Феликс любил террористов. Но Савинков был человек путаный и непредсказуемый: то он за революцию, то против... И книжки он писал слезливые: персонажи их все мучились сомнениями да рассуждали, можно ли убивать, нельзя ли... Дзержинского это удивляло. Убивать было можно во всех случаях, когда это было нужно. Только глупец может терзаться по таким ничтожным поводам. Так, у Феликса Эдмундовича были целых две причины ликвидировать Савинкова: антисоветский заговор и волшебное кольцо. Какие могут быть сомненья? Дзержинский допускал, конечно, что кольцо Савинкова может оказаться совсем не тем кольцом, но заговор-то уж наверняка был настоящий.

Однако была еще и третья причина, по которой нужно было казнить Савинкова: Феликс Эдмундович был в чудесном месяце мае очень зол и в дурном настроении, и ему безумно хотелось казнить хоть кого-нибудь. Причиной же этого дурного настроения был состоявшийся первого мая допрос Пуришкевича...

— Вот мы и свиделись, Владимир Митрофанович!

С этими словами Дзержинский взял в руки скальпель и посмотрел на Пуришкевича очень выразительно. Пуришкевич был посажен в тюрьму еще Керенским, но у Феликса Эдмундовича в революционной суматохе все руки не доходили им заняться. Расправу же над ненавистным Юсуповым он сознательно откладывал на потом, когда удастся протащить через Совнарком или ВЦИК распоряжение о публичной порке кнутом и сажании на кол. (Зиновьев давно был «за», но другие противились из буржуазного чистоплюйства.)

— Да, князь Юсупов оказался прав, — сказал Пуришкевич, не обнаруживая никаких признаков волнения. — Вы сделали неплохую карьеру, пан Станислав... то бишь пан Феликс.

— Надеюсь, вы понимаете, что находитесь в полной моей власти?

— Отнюдь, — усмехнулся Пуришкевич. — Вспомните о фотоснимках! Лев революции, председатель ВЧК, самый мужественный человек в России — переодетый девкою, в объятиях лысого старика! Вы сделаетесь посмешищем, в сто раз хуже Керенского! — И он сардонически расхохотался.

— Ни один человек не может выдержать пыток, — прошипел Дзержинский, побелев от гнева. — Вам будут загонять иголки под ногти, избивать дубинками до тех пор, пока вы не скажете, где находятся фотографии. — Он блефовал: в либеральной Москве, где заправляли буржуазный Ленин и мягкотелый Каменев, пытки считались не comme il faut. Но Пуришкевич-то мог об этом и не знать.

— Сказать-то я, может, и скажу, — отвечал невозмутимый Пуришкевич, — плоть слаба... Но, право же, вы нас недооценили. Негативы давно переправлены в Лондон.

— В Лондон! — вскричал Дзержинский. Лондон был тем проклятым, ненавистным городом, убежищем дьявола, над которым большевики никогда не имели власти.

— А князь Юсупов, пока вы тут занимались обустройством на новом месте, тайно уехал из Питера в Париж, — добил его Пуришкевич. — У нас с ним уговор: если со мной что-нибудь случится — он тотчас через своего поверенного распорядится опубликовать эти снимки во всех газетах. Так что уж отпустите меня по-хорошему. В этом случае я останусь верен слову и в мемуарах не упомяну о вашей роли в том дельце. И о снимках, конечно, — прибавил он. — Да, и еще одна мелочь... Вы уж, будьте так любезны, скажите там вашему петербургскому наместнику, чтобы не допускал во дворце Юсуповых беспорядка. Чтоб ни одной занавесочки не пропало. Феликс Феликсович может рассердиться.

И несчастный Феликс Эдмундович был вынужден не только смириться с побегом Феликса Феликсовича и просить Зиновьева, чтоб юсуповский дворец не ломали и не грабили, но и освободить Пуришкевича.