|
Вчерашний cocu был очень, очень зол и сложением напоминал гориллу; подумав о нем, Ленин вновь поднялся к себе в номер и украсился окладистой извозчичьей бородой, а шляпу нахлобучил на самые брови. Теперь можно было выйти в город и заняться повседневными делами, не подвергая себя опасности. Прежде всего нужно было исполнить то, что Владимир Ильич делал всякий раз, когда образовывался маленький излишек наличности (увы, это случалось нечасто): отправить деньжат единственной женщине, которую он по-настоящему любил. Это была русская женщина, старая, толстая, уютная, — та, что дала ему имя и заменила мать, когда его орущим, завернутым в кружевной куль младенцем подкинули ей, а потом тянула его на свои гроши, из сил выбивалась. Она же вписала ему в документы и отчество, в честь своего любимого брата-сапожника, Ильи Родионыча. Так он и стал Ильичом — и очень ему шло это простоватое и вместе с тем лукавое прозвание! Кухарка Лена, баба Лена, Алена Родионовна! Добрейшая душа! А что за булочки стряпала... А какие сказки рассказывала ему вечерами... Вот уж, наверное, не думала баба Лена, не гадала, что тридцать лет спустя одна из этих сказок внезапно станет для Володи путеводной звездочкой, назначенной освещать его неугомонную жизнь...
Ему вспоминается: он лежит уже в кроватке, а баба Лена, присев у изголовья, вяжет чулок — быстро-быстро шевелятся блестящие спицы в пухлых руках — и рассказывает, по своему обыкновению перевирая и путая все, что ей доводилось слышать, мешая города и столетья... — В стародавние времена это было; на море-окияне, на острове Буяне стоял чудный светлый город и звался Китеж-град. — Баб Лена, а где это — остров Буян? — Говорят же тебе, неслух: на море, на окияне... Не было на земле русской града краше Китежа: текли там молочные реки с кисельными берегами, а дома все были из золота, в каждой лавке продавали орехи и семечки, а ели китежане одни французские булки да монпансье, и что ни день, то была у них ярманка с каруселями. Был во граде том дуб зеленый, а вкруг того дуба ходил ученый кот на златой цепи и песни пел женским голосом. — Баб Лена, это же Пушкин... — Ну уж я не знаю — Пушкин, Кукушкин... Ты с барынею букварь читал, тебе лучше знать. Ах, хорош был град Китеж: дворцы белокаменные, церкви златоверхие, княжески терема узорчатые; а люди там жили все добрые и веселые: с утра Богу молилися, а вечерами на ярманку плясать ходили. Да. И во всем им удача была, за что ни возьмутся — то в руках и спорится. А удача китежанам от того была, что сыздавна володели они кольцом волшебным. Было то кольцо из себя невзрачное: железное, черное, кто чужой на него взглянет — подумает, что красная цена ему гривенник в базарный день. Да только сила великая в том кольце была. — Да ну?! — в возбуждении он садится, подтянув колени к подбородку. Баба Лена поправляет сползшее одеяло, говорит дальше: — Большая была в кольце сила, большая... Написаны в ем были снутри слова тайные... (Понизив голос, она шепчет заветные слова.) А хранилось то кольцо за стенами монастырскими... Вот прознал лютый ворог про то кольцо и пришел на землю русскую, чтоб кольцо украсть... Стал ворог под стенами светлого града Китежа. — А кто это — ворог? — Иноземец, разбойник, худой человек... Швед, поляк да татарин... Осадил ворог град Китеж, и не стало там булок сладких, и монпансье не стало, ели китежане один черный хлеб, но духом не падали, потому как знали — защитит их кольцо волшебное, что в монастыре спрятано. А только был в том монастыре один монах, по имени Гришка Отрепьев — ах, дурной человек, беспокойный! — Монахи бывают дурные? — Все, все дурные бывают, кто в пристенок режется и старших не слушает. Не перебивай. На-ко вот, возьми лучше пряничка... Шибко дурной был тот Гришка — чернокнижник и на девок заглядывался. |
