— Как вы думаете, кто еще в заговоре? — отрывисто спросил он.

— Шут его знает, — Ленин развел руками. — Яков говорил, у них большие связи за границей. Должно быть, Ротшильды...

— Ну, Ротшильдов нам пока не достать, а вот с этим талмудистом мы разберемся. Но помните, Ильич, — что бы ни случилось, вы ничего не знаете. Только так я смогу поручиться за вашу безопасность. — И Дзержинский, круто повернувшись, вышел из комнаты.

Через несколько дней на московском заводе «Серп и молот», бывшем Гужона, намечался митинг, где должен был выступать товарищ Троцкий. Большинство рабочих от голода разбежались по деревням, а оставшиеся вместо работы ходили на митинги, получая за это паек, состоявший из кислого полусырого хлеба и ржавой селедки. Митинги были единственным их развлечением — некоторые ораторы неплохо пели, другие показывали фокусы, а третьи после выступления бросали в толпу бублики или конфеты, крича при этом: «Приходите еще! В следующий четверг, всего одно выступление!» Троцкий не творил ничего подобного, но его выступления вызывали самый большой ажиотаж. Он так убедительно описывал страдания пролетариата при старом режиме и несказанное счастье, ждущее его в будущем, что на глаза у слушателей наворачивались слезы, а руки сами начинали шарить вокруг, ища схватить булыжник, ружье или лопату — все, что прикажет оратор.

Перед заводским управлением собралась толпа, в которой стоял и Дзержинский, морщась от запахов махорки и немытых тел. В тот день он в искусстве маскировки превзошел самого себя — нарядился в немыслимые отрепья, нацепил клочковатый парик и измазался сажей до такой степени, что выглядел настоящим революционным негром. Соседи лузгали семечки и беседовали о своих жалких заботах, не обращая на ряженого никакого внимания. Наконец на трибуну взлетел человек в пенсне с густой черной шевелюрой, в котором Феликс сразу признал Свердлова.

— Товарищи! — картаво начал он. — Гидра буржуазии еще извивается, недобитая молодецкими ударами революционных штыков...

Дзержинский терпеливо слушал эту ахинею, пока оратор не дошел до страданий, которые терпели пролетарии в царских тюрьмах. Он так ярко описывал боль от ударов плетью и тяжесть кандалов, тисками сжимающих руки, что Феликс ощутил сладкую дрожь во всем теле. Тряхнув головой, чтобы избавиться от наваждения, он привстал на цыпочках и крикнул:

— А ты-то откуда это знаешь?

— Я был узником царизма! — сбить Свердлова было не так-то легко. — Каторга, застенки, эмиграция — все пришлось перенести ради свободы трудящихся!

Толпа одобрительно зашумела.

— Да неужели? — Дзержинский попытался придать голосу насмешливость. — А ты не врешь ли? — Он повернулся лицом к толпе. — Товарищи, этот тип сам служил надзирателем в Виленской тюрьме. Спросите тех, кто там сидел, — все скажут, что такого зверя, как Троцкий, нигде не было. Поглядите, что он со мной сделал!

Он скинул с плеч отрепья, и все увидели на спине его багровые шрамы — следы давних упражнений с плеткой, к которым он накануне, не щадя себя, добавил несколько новых. По рядам рабочих пронесся ропот.

— Товарищи, все это непра... — начал было побледневший Свердлов-Троцкий, но ряженый перебил его:

— А еще он буржуйский сынок, товарищи! Папа его на Полтавщине имением владел, с мужиков три шкуры драл, а сам он по балам разъезжал да наших девок портил. Ну ничего, сволочь, не все коту масленица. — Предыдущим вечером он специально выучил несколько выразительных русских пословиц. — В тюрьме над рабочими издевался и теперь продолжает. Ишь, очки одел, антилегент хренов! Вы гляньте на него, товарищи, это ж жид! Жидовская морда! Всю кровь из нас выпили, проклятые!

Толпа оживилась — прозвучавшие слова явно были ей знакомы и пробудили какие-то стремления в ее коллективной душе.