– Господи, ты говоришь о нем как о зверинце каком-то.

– Вот именно. Как раз можно понаблюдать пищевые цепочки в действии. Огромное пиршество.

Дарби вздохнула, снова наступила тишина.

– Слушай, ты же знаешь, я всегда заботилась о тебе. И я понимаю, это частично и моя вина, что ты воспринимаешь вещи...

– Я тебе миллион раз говорила – хватит изображать мою мамочку!

«Так стань взрослой», – хотела сказать Дарби. Не важно, сколько раз Пеппер просила ее перестать изображать мамочку. Она все равно это делала. Их мать умерла, когда Дарби было восемь, а Пеппер только вышла из грудного возраста. Конечно, Дарби чувствовала ответственность за свою малютку-сестру. И не важно, что в одиннадцать Дарби почти убежала из дома, то есть от папы, если быть точной. От человека, который ценит людей за их вклад в развитие капитала. По отношению к двум дочерям это означало сделать ставку на свое имя и заключать выгодные сделки – кто-то называет это замужеством – с другими семьями с равнозначным капиталом.

Вот почему обе сестры были неудачницами. Дарби было все равно, а Пеппер приходилось это выслушивать каждый день.

– Я знаю, отец – не самый легкий человек в мире, – проговорила Дарби, не замечая фырканья Пеппер. – Но тебе удалось сделать то, о чем я даже мечтать не могла. Я бы в такой ситуации и двух минут не продержалась. А ты там процветаешь.

Пеппер снова тихонько всхлипнула.

– Мне нравится, как я живу. И по-моему, у папы нет основания на меня сердиться. Я так воспитана. Я просто продукт своей среды, – объявила она с тяжелым вздохом.

Дарби рассмеялась. Или, может, поскребла трубкой по стене. Или по своему лбу.

– Что ж, вполне вероятно. Но единственное, чем я могу тебе помочь, – это перестать тебя выручать. Я не могу просто так перемахнуть две тысячи миль и встать перед тобой как лист перед травой. У меня тут лошади не кормлены, стойла не чищены...

– Ага, а как же три внука Таггера, которые приехали из Монтаны помогать тебе летом?

– Но, – решительно сказала Дарби, – я не столь совершенна и у меня не такой крепкий желудок, чтобы разобраться со всей этой вашингтонской чертовщиной. Я езжу на лошадях, а не на сенаторах.

– Ха-ха, – съязвила Пеппер. – Мортон был членом Палаты представителей, а не сенатором.

– Я не об этом. Не хочу знать никаких представителей конской задницы.

– Близко, – хохотнула Пеппер. – В случае Мортона это была слоновья задница. Он республиканец. – Дарби не поняла шутки, и Пеппер уточнила: – Слоновья или, скажем, ослиная?

– Ну, ясно, целый зверинец. – Дарби размазывала грязные круги на столе банкой с содовой, изо всех сил желая разозлиться на Пеппер, разлюбить ее и перестать о ней заботиться. – Этим делом нужно заняться именно тебе. Даже если бы я захотела – а я не хочу, – тебе не следовало бы рассчитывать, что я осчастливлю этого мужика, покуда папка где-то разъезжает. Я знаю, как обращаться с животными, а не с людьми.

– Но я же не только на тебя одну рассчитываю. То есть не полностью. На самом деле есть еще вариант. – Она произнесла последнюю фразу четко. Очень четко.

Дарби пинком распахнула дверь и уставилась на горы, начинавшиеся как раз там, где заканчивалась ее земля. В желудке возникло странное ощущение.

– Что ты имеешь в виду? Что ты натворила?

– Ну...

– Пенелопа Пернелл Ландон...

– Я никогда больше не назову тебя Дар-Дар, клянусь.

Дарби не улыбнулась.

– А я буду называть тебя твоим паршивым именем, пока не скажешь, во что меня втянула.