Но самым ценным указанием грека, сильно смутившим Нестора, было сообщение о том, что в жёны Игорю Ольгу привезли не в 903 году по Рождеству, как он считал, а на добрых тридцать лет позже.

— Подумай, — говорил афонец, — могла ли Ольга родить сына своего, Святослава, через сорок лет после замужества, даже если выдали её за Игоря в десятилетнем возрасте и, стало быть, рожала его в пятьдесят? И если это так, то и сватовство Константина, увидевшего Ольгу в Царьграде, происходило, когда матери Святослава было уже шестьдесят.

Они долго обсуждали, могло ли такое статься, и расстались, так и не придя к единому воззрению.

На следующий день Нестор попытался вызнать у грека то, чего сам не знал. Нестор слышал, что церемонию приёма при дворе Константина Багрянородного описал, кроме византийского императора, ещё и посол итальянского короля Бергарда епископ Лиутпранд. Однако Лаврентий ответил, что записок епископа не читал, а вот сказал ли он Нестору правду или же что-то от него утаил, русский летописец так и не узнал, подумав: «Ох и хитро летописание, и изрядно замысловато, и гораздо затейливо. И вряд ли есть какое-либо иное знание столь опасное, подобное отправленной стреле, кою до поры до времени прячет в колчане коварный лучник. И нет ли чего вредного для византийцев и полезного для славян в писаниях Лиутпранда, как, прочем, и в иных писаниях, которые таим мы друг от друга?»

Когда же стали они подробно обсуждать приём её императором и сватовство его, то Лаврентий вновь поставил Нестора в тупик, сказав:

— Да Бог с ним, что было невесте шестьдесят лет. Дело в ином: император Константин был женат, так как же мог он при живой жене, которая была к тому же вместе с ним на церемонии приёма, делать предложение Ольге?

А вот на том, что Ольга крестилась и что крестным отцом её был сам император Константин, оба инока сошлись без спора, ибо и византийские документы, и старые русские летописи были согласны друг с другом, наверное потому, что событие это почитали выгодным для обеих сторон и русы, и греки.

На третий день Нестор завёл речь о делах почти ему неизвестных. Он знал, что вскоре после крещения Ольга отправила послов в землю саксов, к их королю Оттону. Оттон долго воевал со славянами, жившими на Лабе, но славяне те были язычниками, а Оттон — христианином. Нестор не мог взять чью-либо сторону: хотя был он славянином, но прежде всего — христианином, и сердце его не могло болеть за поганых язычников, даже и единоплеменных и единокровных.

Нестор ведал, что послы Ольги шли к Оттону с миром и искали с ним союза и что в ответ пришёл в Киев посол Оттона — епископ Адальберт, но за что-то киевляне выгнали его из города.

Он спросил об этом у афонца, и тот снова отговорился незнанием. И снова засомневался Нестор, верить ему или не верить.

И вдруг подумал: «А ведь может быть и так, что не знает Лаврентий о посольстве Ольги к Оттону, а ему, Нестору, лишь мнится, что он злокозненно скрывает от него своё знание, ибо поприще истории подобно полю битвы, где каждый полководец таит от своего противника свой замысел и свои силы, особенно же — засадный полк, ибо история человеков намного темнее воды во облаце, и всякий себе на пользу норовит представить её так, как выгодно его государю, его отечеству, ему самому. А разве может он, простой смертный, или не он, а кто угодно другой, забыть обо всём этом и говорить правду, вопреки своей вере и тому делу, какому служит он всю свою жизнь? Вот говорят: «Служи верой и правдой». И истинно — должно человеку служить Богу и государю и верой и правдой. Так ведь сколько их на земле государей-то — и королей, и князей, и даже императоров, и то — сразу два: один в Царьграде, другой — в Риме.