— Мы к ним сами обратились вчера, пришлось позвонить. Они уже выехали, скажем так, за телом.

Вера достала кошелек, выгребла из него все деньги и протянула милиционеру.

— Вот, прошу вас, передайте на похороны.

Кухарчук, изумившись, помотал было головой.

— Капитан! — резко сказала Вера. — Сделайте, что говорю, не сердите! И всего хорошего!

Тот взял деньги, сунул их в свою папку, снова приложил руку к козырьку и вышел за ворота, оглядываясь на каждом шагу.

Они вошли в дом.

— Зачем же, — укоризненно сказал Иван на лестнице, — я сам бы мог, у меня есть дома деньги…

— Ты бы помолчал, Ваня, — сказала Вера, — Не стыдно? Я Галке ничего не расскажу, но совесть хотя бы поимей. Трать свои деньги на семью, больше пользы будет. Для всех.

Иван насупился и промолчал. Андрей погладил Веру по руке.

— Я должна была это сделать, ребята. Она была в моем, пусть временном, доме. В моем халате. И убить должны были меня… Нет, я не беру на себя вину за все мировые катаклизмы, но если человек погиб по ошибке… Грустно это. Жалко. Если человек не всегда живет своей жизнью, он имеет право хотя бы умереть своей смертью. Какой бы он ни был. И деньги я дала, чтобы хоть частично снять с себя этот груз. Вот теперь мне полегче будет.

— Может, по троньки? — спросил освобожденный Жаровня.

Вера помотала головой.

— Нет. Мне надо с Кадмием Ивановичем поговорить.

Она решительно прошла анфиладой комнат. Светлана Павловна с удовольствием командовала уборщицей, девушкой из местных, и сделала вид, что Веру не замечает. Гости прошли в каминный зал. Кадмий Иванович, казалось, дремал на разноцветных подушках просторного дивана. Он открыл глаза и приветливо улыбнулся вошедшим. Его черные с проседью волосы не были на этот раз связаны в хвост на затылке, а лежали на плечах. Вокруг художника, на стенах, над камином, в простенках между большими окнами висели его замечательные картины, В этих холстах была та бьющая через край энергия жизни, которой был сейчас начисто лишен их автор.

— Вот вы и приехали проведать больного, — сказал он.

— Как себя чувствуем? — спросила Вера привычнодокторским тоном.

— Вскрытие покажет, — попытался пошутить Кадмий, — Ваня, и вы, Андрей, не сочтите за неуважение, но я хотел бы посоветоваться с Верой Алексевной о своих болячках, а вы можете пока сгонять партийку в бильярд. Он у меня рядом, — обратился больной к мужчинам.

— Они останутся с нами, — твердо сказала Вера.

Художник посмотрел на свою собеседницу прищурившись. в кондиционированном очищенном воздухе повисла неловкость. Иван и Андрей, чувствуя ее, присели поодаль и утонули в мягкой коже. Лученко, не давая никому из присутствующих открыть рот, кивнула на картину, снятую со стены и стоявшую на столике напротив. На ней была изображена ветка цветущей магнолии.

— Вам перестала нравиться собственная работа?

Феофанов, вздрогнув, вопросительно посмотрел на Веру, и после долгой паузы спросил:

— Вы… догадались?

— Догадалась, — усмехнулась Вера.

— Вы абсолютно правы. После того как убили моего брата, после пережитой депрессии, я смотрю на эту ветку иначе. Она мне кажется жирной, мясистой, слишком телесной. Как будто это не цветок магнолии, а какой-то цветок-паразит, пожирающий все живое.

Иван, ничего не понимая, тревожно переводил взгляд с Веры на Кадмия и обратно. Андрей, догадываясь, что его возлюбленная знает, что делает, напряженно слушал.

— Интересная у вас манера заканчивать работу! — снова резко свернула в сторону Вера.