– А что уж такого особенного в моей шляпе?

Не знаю. Обычное канотье из соломки. Когда эту шляпу держишь в руках, она ничем не отличается от других канотье. А галстук Массо тоже не отличается от других ему подобных, как, впрочем, и его пиджак – самый обычный пиджак, но на нём скромный шевиот, невинная рисовая соломка и дешёвенький шёлк приобретают зловещий характер. Кажется, что стоит Массо утром подать знак, как все эти предметы разом сбегаются к нему: канотье катится колесом, пиджак, прихрамывая, ковыляет на пустых рукавах, а галстук, шипя, приползает, как гусеница.

– Генерал Буланже, – сообщает мне Массо, не отходя от зеркала. – Плохи дела.

Повернувшись ко мне, он снисходит до того, что объясняет, дотронувшись пальцами до своих отёкших щёк:

– Когда я начинаю походить на генерала Буланже, это значит, у меня болит печень.

– Это, верно, из-за жары?

– Да, летняя жара – лето тысяча восемьсот восемьдесят девятого года было в Сайгоне очень тяжёлым.

Массо потирает руки, и я веду его в курительную.

– Не правда ли, здесь очень мило?

Я вру. В курительной зловеще-мрачно из-за прикрытых ставен, из-за того, что нет хозяина, а только брошенная женщина.

– Да, очень мило, – подтверждает Массо садясь. У него особая манера садиться: он присаживается на краешек стула, словно проситель.

– Дни уже становятся короче, – слышу я его голос старой дамы.

Эти его слова прямо швыряют меня, сама не знаю почему, в бездну отчаяния, но я это скрываю.

– Конечно, старина, пора. Ничего нового?

Он долго сморкается, прежде чем мне ответить, и я жду, напряжённая и неподвижная, и твержу про себя: «Подольше, подольше сморкайся… Оставь мне хоть ещё на мгновение сомнение, надежду, что есть что-то новое…» Был бы он очень злым, он смог бы продержать меня в неуверенности весь вечер и, только уходя, сказать: «Кое-что новое есть».

Но он не злой. Он тут же отвечает:

– Нет, ничего нового. А у вас тоже нет новостей?

– Нет.

И я чуть слышно добавляю:

– Почему?

Массо повыше задирает своё плечо писца в знак бессилия, и тогда я решаюсь продолжить:

– Всё-таки он мог бы… Хотя бы из простой вежливости… И даже из простой невежливости… – да, мне так больше нравится – мне пишет: «Чёрт возьми, мне всё это надоело!» Одним словом, Массо, я всё же не такая женщина… Я хочу сказать, вы понимаете…

– Нет, не понимаю, – говорит Массо.

Я подыскиваю слова, словно иностранка, я не хочу выдать свою сердечную боль.

– Я хочу сказать… Меня не в чем было упрекнуть…

– Было в чём, – говорит Массо.

– Ну знаете!.. Если бы ещё речь шла о такой женщине… О такой женщине, как Майя…

– Речь идёт 6 такой женщине, как Майя, – говорит Массо.

Я открываю было рот, чтобы выразить свой гневный протест, но поза Массо не позволяет мне что-либо сказать. Он сидит, как факир, его маленькая пергаментная ручка то ли благословляет, то ли приказывает, и до меня доносится дыхание человека, который почти никогда не ест.

– Я буду говорить! Я буду изрекать бессмертные истины! Мне так хочется сочинить апологию, что прямо судорогой сводит бока. Жил некогда человек в долине Буа-Коломб, и вот однажды он возвращался домой.