Ровно в назначенный час на ратушную площадь подъехал черный лакированный «Хорьх». Опять «кожа». Немногословные гестаповцы впустили Далласа внутрь. «Странный прием», – только и успел он подумать, как все перед глазами поплыло, и он потерял сознание.

Низкий потолок, некрашеные деревянные перекладины, поддерживающие его, звериные морды – давние охотничьи трофеи на стенах, между ними декоративные тарелки. Свет тусклых лампочек не в силах пробиться сквозь трубочный дым. Пенное пиво. Неспешный разговор. Устали австрийцы. Работать до победного конца – так, что ли, выразился ляйтер? Неспешный ход времени. Неспешный разговор.

– Война громыхает где-то там, за Альпами. И не верится, что она может докатиться сюда, в наш тихий Пассау. Но если докатится, то уж мы все как один возьмем в руки оружие и защитим! Кого? Ляйтера? Нет! Наших жен и детей, наш дом, наш милый и приятный мирок! – больше всех горячился Гюнтер Кюхельбруннер, местный банкир, не забывая при этом периодически макать нос в литровую пивную кружку.

Неспешный ход времени. Так было всегда: сосиски величиной с хорошую колбасину, свиные ножки под жирным соусом. Зашнурованная Гретхен в чепчике, толстый Клаус у бочки. Было всегда, но будет ли впредь?

Дверь пивной распахнулась, и в просторном помещении сразу стало тесно. Вошло с десяток человек. Все в камуфляжных костюмах, небритые, увешанные оружием. Интересная деталь – говорят меж собой не на немецком.

– Ну что, здоровы будьте, граждане, – наклонил голову Чернышков.

Он одним взглядом оценил обстановку. «Поужинаем, – удовлетворенно подумал он. – Да... Ну и Рейх. Город захвачен без единого выстрела. Мосты в порядке. Почта, телеграф, телефонная станция опечатаны. Предыдущий опыт говорит, что законопослушные европейцы никогда не полезут в помещение, если оно под замком. А если на нем еще и бумажка висит с печатью...»

Чернышков подошел к портрету фюрера, висящему рядом с барной стойкой. Посмотрел Гитлеру в глаза, коротко ударил, пробив бумажную репродукцию. В обеденном зале повисла напряженная тишина. У кого-то рука сама непроизвольно сжалась в кулак, но сосед, более осторожный, или нет, более умный, успел положить на нее ладонь и, глянув в глаза, одними губами сказать – не время пока. Но в основном все отвели глаза, вернее, опустили их в кружки, стыдясь и за молчание, и за предыдущий разговор.

– Едим, пьем. Сегодня до двенадцати, с завтрашнего дня – комендантский час. Передвижения после захода солнца будут запрещены. До захода солнца всему населению я, как комендант города, приказываю сдать огнестрельное и холодное оружие – от старинных фузей до пушек включительно, а также представить списки тех, кто этого не сделал. Бумагу я подпишу позже. – Он повернулся к Клаусу, выложил на стойку тугую пачку рейхсмарок:

– Накорми нас, половой.

Герр Гюнтер Кюхельбруннер, пригнув голову к столу, приказал сыну:

– Срочно узнай обменный курс на русские рубли... что-то он очень вольно с рейхсмарками обращается. Не пора ли и нам марки вот так, пачками...

Под натиском «Хорьха» рвался упругий воздух Альпийского высокогорья. Разреженный от высоты, упругий от скорости. Мелькали тоннели, исчезали за поворотами перевалы, удивленно смотрели вслед гномы, которые все никак не могут найти рецепт настоящего золота Альп...

Швейцарский таможенник, увидев, КАКИЕ документы небрежно «засветили» ему в приоткрытое окно автомобиля, так резко принял стойку «смирно», что фуражка слетела у него с головы.