У Джонатана была своя гордость. Он привык к сравнительно легким победам и, вследствие уязвленного самолюбия и все больше сомневаясь в том, что сможет продолжать затянувшийся самоконтроль, не стал возражать против решения Розы остаться в студии в воскресенье. Он прослышал про место, где можно взять напрокат прогулочную лодку под парусом, и решил на день сбежать от своих кистей, побыть вдалеке от Розы и успокоиться. Но это не помешало ей чувствовать себя обманщицей и аферисткой, когда на следующее утро она явилась в пустую студию на рандеву с Алеком Расселом.

Он был одет в голубой тонкий свитер и грубые джинсы. Без своих очков в стальной оправе он выглядел моложе, не таким строгим и вообще более доступным. Однако его присутствие, неразбавленное другими людьми, оказалось еще даже более мощно действующим на нее, чем обычно.

— Так, значит, вам удалось стряхнуть его с себя на один день, — сказал он одобрительным тоном. Однако ничто от него не ускользает, подумала Роза кисло. Она молча начала раскладывать материалы. Он работал над чем-то своим, но над чем — она не могла видеть, потому что он расположился под углом к ней, у противоположной стены студии. И это была не масляная живопись, он пользовался пастельными карандашами.

— Приступайте и не торопитесь.

Роза внезапно почувствовала себя усталой, неуверенной в себе, почти на грани слез. В холодном утреннем свете она глядела на свой холст и на рисунок с отвращением. Потребовалась вся ее самодисциплина, соединенная с изрядным страхом перед Расселом, чтобы взяться за тяжелую работу по переделке своей картины и сделать это именно сейчас.

Утренние минуты бежали вереницей. Алек Рассел не прерывал работу, явно не обращая на Розу внимания. Шум голосов нарастал и смолкал, когда слушатели курсов собирались в группы за стенами студии и отправлялись куда-то заниматься различными видами активного отдыха. Роза чувствовала себя шаловливым ребенком, которого в наказание за какой-то проступок оставили после уроков. Что за удовольствие, думала она с зубовным скрежетом, оказаться между сексуальным маньяком, с одной стороны, и садистом, с другой.

В двенадцать часов она оторвалась от работы и выгнула шею, делая круговые движения головой, чтобы снять напряжение. Наконец-то он соизволил заметить ее присутствие, отложил в сторону карандаши и направился в заднюю часть помещения, чтобы поглядеть на ее вырисовывающуюся картину. Некоторое время он разглядывал ее, однако ничего не сказал. Роза была в отчаянии. «Да ты просто скажи мне, что это не совсем плохо», — мысленно умоляла она. Эмоции снова стали накапливаться в ней. Ради чего она так выкладывается над этой дурацкой картиной со скучным, непривлекательным, прыщеватым, костлявым и голым юнцом? — спрашивала она себя. И если бы несчастный натурщик в тот момент вошел в студию, Роза без колебаний бросилась бы на него со своим мастихином — ножом для палитры.

— Кто вас учил? — поинтересовался Алек Рассел.

— Да практически никто. Сначала школьные занятия со всеми их минусами, а потом, если не считать кружка рисования в колледже, который оказался пустой тратой времени, еженедельные вечерние занятия с Артуром Бентли. Он ведет студию живописи для местных любителей.

— Вы, видимо, хорошо занимались на начальном уровне — научились копировать надписи и любили рисовать все те незабвенные листья и папоротники.