Ее однокашники, ясное дело, моложе Розы, что в какой-то степени изолировало ее, хотя зрелый возраст давал ей определенный статус. Средний стандарт их достижений был теоретически высоким, однако для нового, критического глаза Розы немного все-таки мелковат. Методика обучения у Гоуэра была плохо определена, но по своей сущности являлась традиционной, несмотря на хвастливый модерновый имидж колледжа. Преподаватели казались достаточно компетентными, а один или двое из них искренне преданными делу. Однако один преподаватель вызывал в Розе инстинктивную неприязнь, а, к несчастью, по крайней мере, в первый год, его фамилия в учебном расписании стояла огорчительно часто.

Колин Мадер избрал себе безвольный, жеманный, псевдоинтеллектуальный подход к преподаванию искусства, величая себя сторонником свободного выражения, но не обладал внимательностью и уважением к технической стороне, которой Алек, при своей неортодоксальности его собственного стиля, так неустанно пичкал Розу и всех остальных слушателей в Уэстли. Роза открыла очень много в себе самой под руководством Алека, и безопасные, показные, конформистские тенденции, к которым прибегала до этого, слетели с нее, обнажив несомненную и поразительную индивидуальность. Колина Мадера, казалось, это возмутило с самого первого занятия; ему также не понравился интерес, который методы Розы вызывали среди ее впечатлительных молодых однокашников. Однако его заявленная во всеуслышание философия не позволяла ему критиковать ее слишком резко. Вместо этого он просто игнорировал ее, концентрируясь на более податливых студентах, в которых не видел угрозы своему авторитету.

Роза постоянно говорила себе, что ей не следует беспокоиться по поводу мнения Колина Мадера на ее счет. Она не намеревалась возвращаться к своему первоначальному, банальному и безопасному стилю, чтобы легко добиться похвалы, и у нее не было азарта погони за оценками, однако ей приходилось бороться, чтобы преодолеть глубоко засевшее в ней стремление к одобрению, которое так много определяло в ее жизни. Выходить каждый день на ринг вместе с Алеком было прекрасной тренировкой по экономии спичек на оппонентов меньшего калибра. Принадлежавший к таковым, Мадер явно вел себя настороженно по отношению к ней, впрочем, имея на то основания. Однако Роза опасалась открытой враждебности и имела неутешительное предчувствие, что рано или поздно они столкнутся основательно. Она начинала понимать загадочные замечания, которыми обменивались Алек и Поллок, насчет подбора преподавателей, дипломатических проблем и прочего. Академическая политика была для нее совершенно незнакомой областью. Она просто хотела делать свою работу.

Конечно, Розе никогда и в голову не приходило упоминать о Мадере Биллу Поллоку в качестве одной из «проблем». Подобным же образом она не была склонна делиться этим и с Найджелом. Он бы ее не понял, да и вообще их пути редко пересекались. Его квартира, хотя и надежная база, не обладала ни одним из утешительных свойств настоящего дома и едва ли могла служить гаванью для отдыха от тягот работы. Было просто немыслимо, думалось Розе, что она вот так, как само собой разумеющееся, делила крышу с Найджелом, ситуация, которая еще совсем не так давно вызвала бы в ней взрыв восторга. Та зеленая девочка, которая таила в себе такую страсть к нему, казалась теперь кем-то другим. Роза вспыхивала, вспоминая свои прежние грезы, тогда как сама боролась с новыми и более мощными фантазиями, которые продолжали терзать ее. Она не написала Алеку. Обо всем сообщить честно она не могла. Писать бодрое, веселое и неискреннее письмо она не хотела. Немыслимо было и подвергать его своим излияниям. Однако после некоторых размышлений Роза почувствовала себя обязанной, в знак признания великодушия Алека, посетить Коуттса и подписать необходимые документы.

С ней обошлись крайне почтительно, словно с постоянным и ценным клиентом, и она, к своему удивлению, обнаружила, что формальности выполнял сам управляющий.