По рисункам невозможно составить впечатление о нем. У этого города нет конца и края, ему нет равных! Каждая улица продолжается другой, еще более величественной и бурной. Какие огромные здания! Я никогда не видел столько колясок! Воздух звенит от перестука подков по мостовой и голосов тысяч прохожих. Почти все женщины носят черные зонтики для защиты от солнца, так что если кому-либо придет в голову взглянуть на город с крыши дома, то мостовая будет едва видна. На ум приходит расцвет Римской империи. Величие Лондона. Мэри просит остаться здесь по меньшей мере на месяц! Как нам иначе оценить этот город?

Вечером 2 августа Эйб встал с постели, оделся в темноте и на цыпочках вышел из комнаты, где спали его родные. Ровно в половине двенадцатого он пересек Вашингтон-сквер и направился на север, как и предписывалось в записке, которую тем утром сунули ему под дверь. Ему предстояло встретиться с Генри в двух милях от начала Пятой авеню, напротив приюта на углу Сорок четвертой улицы.

Я миновал несколько кварталов. Улицы становились все пустыннее и темнее. Величественные здания и шумные тротуары сменились рядами двухэтажных домов. В окнах не теплился свет. Вокруг было совершенно безлюдно. Проходя через Мэдисон-сквер-парк, я восхищенно воззрился на остов какого-то огромного, незнакомого мне строения. Меня поразила абсолютная тишина. Опустевшие улицы. Мне представилось, что я остался один во всем Нью-Йорке, но тут мое внимание привлек стук каблуков по мостовой.

Эйб кинул взгляд через плечо. За ним неотступно следовали трое мужчин.

Как я мог раньше их не заметить? Неужели совсем оглох от старости? Ввиду последних городских происшествий я решил, что лучше всего запутать следы, и направился на юг, в сторону Вашингтон-сквер, назад к безопасному свету газовых фонарей и людным улицам. Генри может и подождать. Какой же я дурак! Я вышел из дома без оружия, хотя прекрасно знал, что в столь поздний час джентльмен рискует наткнуться на грабителей (или кого похуже), а на вмешательство полицейских рассчитывать не приходится. Я мысленно обругал себя и свернул налево, на Тридцать четвертую улицу. Позади послышались шаги, и сердце у меня ушло в пятки. Можно было не сомневаться в намерениях этих ребят. Я пошел быстрее. Они тоже. Только бы добраться до Бродвея, подумалось мне.

Эйб не успел. Преследователи пустились бегом. Авраам кинулся прочь, снова свернул налево и проскользнул между двумя строительными площадками в надежде оторваться.

Я все еще бегал быстро, но [они] оказались проворнее. Я понял, что от погони не уйти, обернулся и встретил преследователей кулаками.

Линкольну было почти пятьдесят. Он уже пятнадцать лет не брал в руки оружия и не ввязывался в драки. И все же он успел нанести каждому из нападавших по нескольку ударов, пока один из них не ударил в ответ. Эйб потерял сознание.

Я очнулся в полной темноте; где-то внизу слышался слабый скрип колес. Я находился в коляске.

«Выруби его!» — приказал незнакомый голос.

Голова взорвалась от острой и краткой боли… Я увидел все краски вселенной, все ее величие… А потом провалился в пустоту.

— Мне очень жаль, — произнес знакомый голос, — но мы не можем открыть смертному наше пристанище.

Это был Генри.

С меня сняли капюшон, и я увидел, что стою посреди огромного двухъярусного бального зала. Потолок с замысловатым узором раскинулся в тридцати футах над моей больной головой; длинные красные занавеси были задернуты; канделябры тускло подсвечивали окружающее пространство.