• Еще один вариант — когда рассказчик не может о чем-то говорить объективно, потому что у него нет релевантного опыта. Делая рассказчиком андроида, оказавшегося в кругу людей (как в «Кларе и Солнце» Исигуро), марсианина, попавшего на Землю (как в «Бетономешалке» Брэдбери), или бедолагу, угодившую заживо в посмертье (как в «Милых костях» Сиболд), вы обрекаете его повествование на некие искажения. Как минимум пока он этот опыт не приобретет.

• Тот самый вариант, когда герой лжет или привирает. Его мы тоже можем рассмотреть с двух сторон. Первая важна приверженцам концепции «живых персонажей». Если вы — как я, например, — верите, что ваши книжные герои живут не в вашей голове, а в других мирах и выходят с вами на связь с просьбой рассказать историю… Что ж, придется принять и еще один факт: все люди в чем-то заблуждаются, где-то нечестны, что-то забывают, или не считают важным, или предпочитают скрыть. Поэтому если, уже написав сцену или диалог, вы припираете персонажа к стенке, вкрадчиво уточняете: «Хм, а все точно было так? Ты ничего не потерял и не приукрасил? Я правильно тебя понял?» — и потом вносите правки, то это тоже вполне нормально. Информация, передаваемая между двумя сложными системами, всегда искажается, и с первого раза записать ее без погрешностей почти невозможно. Это базис большой науки. Второй вариант куда более приземленный: такие факторы, как самолюбие или стыд героя, вполне могут толкать его быть не совсем честным, особенно если он рассказывает историю, так сказать, с расстояния. Например, когда он, будучи уже взрослым, пишет воспоминания о том, как гадил одноклассникам, — некоторый уровень самооправдания, искажающий факты, здесь возможен. Все это относится и к хвастунишкам вроде барона Мюнхгаузена, и к плутам вроде дядюшки Римуса. Персонажи — они такие, порой соврут — недорого возьмут.

Еще один интересный критерий, без которого прием не реализовать, — «эфирное время», отводимое ненадежности рассказчика. Вполне возможно, он будет таковым от начала до конца, а возможна и ситуация «переходности»: когда, например, сумасшествие охватывает его на протяжении всего сюжета или он переживает вспышки безумия. Мир рассыпается и искажается постепенно. Или нестабилен и шаток, меняется в зависимости от фазы состояния. Возможен и обратный вариант, когда мы начинаем путь с очень ненадежным рассказчиком — например, охваченным ложными политическими идеалами, — но постепенно, прямо на наших глазах, он отказывается от них, и ему становится понятно, что с выбранной им стороной что-то не то. Довольно распространенный прием в анти-утопиях, где на режим мы смотрим глазами «цепного пса». Мне в этом контексте вспоминаются «Мы» Замятина и «451 градус по Фаренгейту» Брэдбери. Такие вещи лично я очень люблю, ведь они позволяют провести персонажа через действительно масштабную внутреннюю трансформацию. Другой вопрос, что ее «ломаный график», о котором мы говорили раньше, в этом случае должен быть выстроен просто филигранно.