Ничего из этого не получилось. Потому что не стала Петькина «невеста» кончать десятилетку, а уехала в Сидорово — там техникум какой-то был, строительный, кажется. Тогда Петька особо не волновался — не Бог весть какая даль. Письма писали, хорошие, даже нежные. Приезжала, конечно, на каникулы, да и на выходные иногда тоже. Петька в Сидорово мотался часто. Вот здесь-то наконец и до поцелуев дошло. Наверно, и дальше могло бы зайти, потому что, как вспоминалось нынешнему Клыку, ждал этот цветочек, когда Петька захочет его сорвать и понюхать… Петька, конечно, хотел, но стеснялся. Не знал тогда, как ей об этом сказать, это во-первых, а во-вторых, твердо решил, что все у них будет только после свадьбы, и не раньше. Потому что Петька в армию собирался идти и думал, будто его в Афганистан пошлют. Вдруг убьют там, а девчонка, допустим, одна с ребенком останется. Хороший был парень этот Петька Гладышев, добрый, заботливый. Наверно, жила бы эта его девушка в вакууме, так поняла бы все правильно и потерпела бы его недотепость. Или, может быть, сама как-нибудь догадалась Петьке объяснить, чего ждет от него. Но жила она там в общаге, где в одной комнате еще пять девок обитали. Две еще ничего, а остальные трое — пробы ставить негде. Техникум строительный, парней переизбыток, далеко за мужиками ходить не надо — всего-то в соседнюю комнату. Опять-таки эти стервозы небось обсуждали Петьку со всех сторон, смеялись над тем, как он со своей землячкой общается и в семь вечера убегает, чтоб на автобус до Лутохина успеть. К ним-то мужики только в восемь приползали и раньше шести утра не уходили. Как и что там произошло, Петька в точности не знал. Но только в один из его очередных визитов встретила его девушка неласково. Попросту сказала: «Не приезжай больше! Никогда!» Конечно, Петька и понять ничего не смог, и возразить. Но ездить перестал, тем более что его вскорости насчет женских секретов просветили. Парни постарше, которым он, подвыпив, насчет своих сердечных дел излился, подбодрили и взяли с собой к лахудрам вербованным — «конец помочить». Без «трипака», конечно, не обошлось, но зато Петька себя зауважал и пошел вразнос.

Только через полгода узнал, что с его первой любовью произошло. Изнасиловали ее, прямо в той же самой общажной комнате. Напоили до отключки и прошлись не то втроем, не то вшестером. Хотя все девки в комнате были, ни одна не возмутилась. Еще посмеялись потом. И так же, как Петьку парни, подбодрили, утешили: «Не ты первая, не ты последняя! Завей горе веревочкой!» И завила. Правда, даром ей это не прошло — залетела. Вовремя, конечно, дура, ничего не сделала, матери с отцом ничего не сказала аж до шестого месяца, когда уже живот к носу полез. Потом как-то по-быстрому ей мужа нашли, и уехала она, не закончив техникум, куда-то далеко. Клык ее с тех пор не видал. То в армии служил, то зону топтал. Особо не страдал по ней, только в самые тоскливые и беспросветные дни — когда в ШИЗО сидел или в смертуганке, как последний раз, — вспоминал ее. Ту, которая была. Добрую, наивную, светленькую… И еще березку вспоминал на Черном болоте, ту, что судьба штопором закрутила, — ориентир, который ему недавно пригодился.