– Ты предсказывал массовое помешательство, – напомнил ему Теремон. – Я сам слышал. И полное крушение цивилизации.

– Предсказывать одно, а оказаться в самой гуще всего этого – другое. Кабинетный ученый вроде меня, Теремон, проникается очень большим смирением, видя, как его абстрактные теории воплощаются в жизнь. Я рассуждал так бойко, так беззаботно. «Назавтра на Калгаше не останется ни одного целого города», – и все это были только слова, отвлеченные философские тезисы, не более. «Конец мира, в котором мы жили». Да-а. – Ширина передернуло. – Вот все и вышло так, как я говорил. Но я, наверно, сам не слишком верил в свои же мрачные пророчества, пока не убедился на деле.

– Звезды, – сказал Теремон. – Ты не принимал в расчет Звезд. Это они всему виной. Тьму большинство из нас, пожалуй, выдержало бы – ну, получили бы легкий невроз. Но Звезды… Звезды…

– Насколько пострадал ты?

– Поначалу был довольно плох. Теперь мне лучше. А ты?

– Я прятался в обсерваторском подвале, пока не кончилось самое худшее. И меня почти совсем не затронуло. Когда я вышел, то нашел обсерваторию разрушенной. Ты не представляешь, какое там побоище.

– Проклятый Фолимун! Это все Апостолы…

– Да, они подлили масла в огонь. Но огонь загорелся бы так или иначе.

– А что стало с теми, кто был в обсерватории? Где Атор, Биней, остальные? Сиферра?

– Я никого не видел. Но и тел их не нашел. Может быть, они спаслись бегством. Единственный, кого я встретил, был Йимот, помнишь его? Один из аспирантов, длинный такой, неуклюжий? Он тоже спрятался. – Ширин помрачнел. – Пару дней мы с ним ходили вдвоем – потом его убили.

– Убили?

– Его убила девочка десяти-двенадцати лет. Ножом. Прелестный ребенок. Подошла к нему, засмеялась и зарезала, не говоря худого слова. А потом убежала, продолжая смеяться.

– Боги!

– Боги больше не слышат нас, Теремон. Если они вообще есть.

– Не думаю, что они есть. Где же ты жил, Ширин?

– Здесь и там. Сначала я вернулся в свою квартиру, но весь наш квартал сгорел. Остались только стены – поживиться нечем. В тот вечер я там и спал, среди развалин, и Йимот со мной. На другой день мы отправились в Убежище, но туда невозможно было добраться из-за пожаров. А там, где уже не горело, дорогу перегораживали непроходимые груды развалин. Прямо как на войне. Поэтому мы повернули на юг, в лес, думали сделать круг через дендрарий и пройти в Убежище с той стороны. Тогда Йимот и погиб. В лес, должно быть, сбежались все самые тяжелые.

– Сюда все сбежались. Лес труднее поджечь, чем город. Ты говоришь, что когда, наконец, добрался до Убежища, нашел его покинутым?

– Да. Я пришел туда вчера, и оно стояло открытое настежь. Все было отперто: внешние ворота, внутренние ворота и дверь. Все ушли. А на дверях – записка от Бинея.

– Биней! Так он благополучно добрался до Убежища!

– Видимо, да. За день или два до меня. В записке говорилось, что все, кто был в Убежище, решили эвакуироваться в парк Амгандо, где южане пытаются организовать временное правительство. К тому времени, когда Биней пришел в Убежище, там не осталось никого, кроме моей племянницы Раиссты, которая, должно быть, дожидалась его. И они вдвоем тоже ушли в Амгандо. Вот и я иду туда. Ведь моя Лилиат тоже была в Убежище. И скорее всего шагает в Амгандо вместе со всеми.

– Сумасшествие какое-то.