Ширин скорее бы сел на десять суток в тюрьму, чем сознался Келаритану, Кубелло и остальным в своем дурном самочувствии. Однако он был на грани кризиса. Через три-четыре дня после Туннеля Ширин испытал на себе в легкой, очень легкой форме ту клаустрофобию, которая привела стольких граждан Джонглора в психиатрическую лечебницу. Он сидел у себя в номере, работал над отчетом, и вдруг начинал чувствовать, как вокруг смыкается Тьма – у него появлялась непреодолимая потребность встать и выйти на террасу или даже прогуляться по гостиничному саду. Непреодолимая? Пожалуй, нет. Но настоятельная. Когда Ширин подчинялся ей, ему сразу становилось легче.

А еще Тьма приходила к нему во сне. В комнате, конечно, горела лампадка – Ширин всегда спал с лампадкой и не знал никого, кто бы этого не делал, а после Туннеля завел себе запасную на случай, если в первой сядет батарея – хотя индикатор показывал, что заряда хватит еще на полгода. И тем не менее спящему мозгу Ширина мерещилось, что комната погружается в глубины мрака, в черноту, в полную и беспросветную Тьму. И психолог просыпался дрожащий, весь в поту, убежденный, что вокруг него Тьма, хотя приветливый свет двух лампадок по обе стороны постели доказывал, что это неправда.

И сейчас, выходя из самолета под это хмурое небо, Ширин хоть и радовался, что вернулся домой, но предпочел бы более солнечный прием. Ему стало слегка – а может, и не слегка – нехорошо, когда пришлось идти по плексигласовому дождезащитному переходу от самолета к аэровокзалу. Ширин жалел, что этот переход поставили – сейчас он предпочел бы промокнуть, чем входить в закрытое пространство. Предпочел бы остаться под открытым небом, при свете дружеских солнц – хотя бы и скрытых за облаками.

Но потом дурнота прошла. Когда Ширин получил багаж, радость возвращения в Саро пересилила в нем последствия столкновения с Тьмой.

Лилиат 221-я ждала его в машине около багажного отделения. Это тоже улучшило ему настроение. Лилиат была стройная, приятная женщина лет пятидесяти, коллега Ширина по факультету психологии. Ее работа, правда, никак не пересекалась с тематикой Ширина – она экспериментировала с животными в лабиринтах. Они знали друг друга уже десять или пятнадцать лет. Ширин давно бы предложил Лилиат выйти за него замуж, будь он из тех, кто женится. Но он был не из таких – да и она тоже, насколько давала ему понять. Их отношения, кажется, устраивали обоих.

– Нечего сказать, выбрал денек, чтобы вернуться, – сказал Ширин, садясь рядом с Лилиат и дружески целуя ее.

– У нас так уже три дня. И говорят, будет еще три, пока Онос не выйдет из-за туч. К тому времени мы, должно быть, потонем. А ты как будто похудел в Джонглоре, Ширин!

– Правда? Знаешь, эта северная кухня не очень мне по вкусу.

Он не думал, что перемена в нем так очевидна. Казалось бы, человек его объема может незаметно похудеть на десять-пятнадцать фунтов. Но у Лилиат был острый глаз – а возможно, он потерял больше пятнадцати фунтов. С тех пор как Ширин побывал в Туннеле, он едва притрагивался к еде. Это он-то! Ему самому не верилось, как мало он ест.

– А выглядишь ты хорошо, – сказала Лилиат. – Здоровый, бодрый.

– Неужели?

– Тебе, конечно, незачем становиться тощим в твоем возрасте, но немножко сбросить вес не вредно. Ну как, понравилось тебе в Джонглоре?

– Как сказать…

– Выставку видел?

– Да. Сказочное зрелище, – с умеренным энтузиазмом сказал Ширин. – Бог мой, Лилиат, ну и дождь!

– А в Джонглоре дождя не было?

– Нет, там все время было ясно и сухо. Как в Саро перед моим отъездом.

– Такой сезон, Ширин. Хорошая погода не может длиться несколько месяцев подряд, сам знаешь.