— Твой дом? — перебила ее Деби. Она поняла, что Миранда понятия не имеет о ее подлинных чувствах к Реджи, и это придало ей сил. — Видимо, тебе неизвестно, что мой дед оставил этот дом мне, Полли и Джин.

На лице Миранды появилось обычное высокомерное выражение, а губы растянулись в язвительной улыбке.

— Ты действительно так думаешь? Что ж, тогда мне просто жаль тебя, бедняжка. Ты глубоко ошибаешься… — Она сделала многозначительную паузу. — Перед смертью твой дед изменил завещание в пользу Реджи. — Она с удовольствием увидела, что Деби не смогла скрыть своего потрясения. — Конечно, девчонки имеют право жить здесь до совершеннолетия, но на тебя это условие не распространяется, не так ли? — с сарказмом в голосе спросила Миранда. — Мне это известно, потому что именно моего отца попросили засвидетельствовать последнюю волю твоего деда. Помню, папа тогда сказал, что это единственный способ, который твой дед мог придумать, чтобы защитить имущество и своих внучек. Вряд ли кто-нибудь мог винить его за то, что он лишил тебя наследства.

Лишил наследства! Деби похолодела. Она до сих пор и не предполагала, как важно было для нее знать, что у нее есть дом, в котором жили многие поколения ее предков и куда она всегда может вернуться.

Она не подвергала сомнению ни слова Миранды, ни решение деда, и от этого ей было еще больнее.

— Так что этот дом принадлежит Реджи, а не тебе, и когда мы поженимся… — с наслаждением добивала ее та.

Деби больше не могла этого слушать. Она оттолкнула Миранду, спотыкаясь, бросилась в сад и там, дрожа, опустилась на каменную скамейку.

Ее сознание притупилось, и мир вокруг заволокло невидимой пеленой. Какие-то отдельные звуки, долетавшие до девушки, казались далекими и нереальными. Она машинально отметила шум отъезжающей машины и поняла, что Миранда уехала, но не двинулась с места. Солнце клонилось к закату, повеяло прохладным ветерком. Сколько она сидела так, Деби и сама не знала… Наконец когда боль немного притупилась, она с трудом поднялась на ноги и побрела к дому.

Сначала ей хотелось ворваться в кабинет Реджи и выяснить, почему он не сообщил ей об изменении завещания деда, но когда она вошла в кухню, это желание испарилось и его место занял спутанный клубок эмоций, с которыми она с трудом пыталась справиться.

Как Реджи смеялся бы, узнай он о том, что она свято верила в свое право жить в Вермонт-хаусе! Это предположение причиняло ей нестерпимую боль, но хуже всего было то, что, услышав из уст Миранды ошеломляющую новость, она в первый момент готова была даже нарушить обещание, данное девочкам.

Теперь мысль о том, чтобы остаться в этом доме, казалась просто невыносимой. Противоречивые чувства бушевали в душе Деборы: с одной стороны, ей хотелось пойти к Реджи и напрямик заявить, что поскольку ей стало известно истинное положение вещей, она больше не намерена оставаться под крышей чужого дома. Но с другой стороны, она понимала, что нельзя действовать под влиянием минутного порыва, забыв об интересах Полли и Джин. В конце концов, голос рассудка подсказал Деби, что, если бы у Реджи было желание сообщить эту новость, его бы ничего не остановило. То, что он скрыл, что дом больше не принадлежит ей и кузинам, говорит только об одном: Реджи в глубине души радовался ее приезду, поскольку у него появлялась веская причина отвергнуть требование Миранды отправить девочек в интернат.

Ведь если бы у него действительно было такое намерение, неужели бы он не осуществил его прежде, чем девочки пошли в школу?

Дебора заставила себя выбросить эти мысли из головы и начала готовить ужин. Она рассудила, что вместо того, чтобы накрывать стол в огромной, чопорной столовой, выходящей на север, лучше поесть в той комнате, в которой обычно завтракали во времена ее детства.