б) Владимир Владов, не владея своими нервами, в состоянии психического шока убивает из бесшумного пистолета милиционера. На пистолет натыкается «X», хватает его и прячется в тайнике. Но и в одном и в другом случае «X» прячется в тайнике и отсиживается там, пока продолжается допрос на чердаке. Затем, когда все мы спускаемся в квартиру инженера, «X» выходит из тайника, отпирает заднюю чердачную дверь и по чёрной лестнице выбирается из дома…

8) Булавка и обувь Саввы Крыстанова (или схожая с ней обувь) имеют своим предназначением диверсию. Подлинный убийца стремился с их помощью направить следствие по ложному следу — быть может, диаметрально противоположному тому, который привёл бы нашу контрразведку в гнездо шпионской агентуры.

Выбор Саввы Крыстанова как объекта шантажа не случаен. Учёный буржуазного происхождения, получивший образование в капиталистической стране, живущий особняком, сотрудник научного института, имеющего прямое отношение к обороне страны, и, наконец… один из двух, кому был известен характер секретного задания, полученното Теодосием Дянковым. Ну и к тому же друг дома, в любое время вхожий к инженеру. Что и говорить — объект обладает всем необходимым для того, чтобы быть заподозренным в совершении политического убийства!

Аввакум усмехнулся. Так он усмехался очень редко, раз или два в год, и каждый раз, когда он так усмехался, полковник ощущал, как у него по спине ползут мириады мурашек. Перед ним был гладиатор, только что пронзивший на арене сердце противника: ступив ногой на его труп, держа в руке меч, ещё дымящийся от горячей крови, он смотрит на онемевшую публику и усмехается. Перед ним был математик, которому удалось вывести уравнение некоей важнейшей истины о первичной материи, об элементарнейших из элементарных частицах: он смотрет на алгебраические знаки на белом листе бумаги и усмехается. Усмешка Аввакума как бы объединяла двух человек — гладиатора из Колизея и математика-открывателя. Один уничтожал жизнь, другой её создавал. Полковник не страдал ни суеверием, ни романтизмом, но при виде этой усмешки его пробирала дрожь и по спине начинали бегать мурашки: перед его глазами как бы мелькал символ той вечной жизни, которая не имеет начала — равнодушной к людям, как звёздные миры, и в то же время — манящей, обещающей сады с золотыми яблоками и серебряными колокольчиками, которые звенят сами собой.

— Продолжай, — сказал полковник тихо. Он словно подбирал для своего голоса самый низкий регистр. — Гипотеза твоя смелая, я бы даже сказал — дерзкая: она снимает подозрение с человека, на которого наглядные доказательства и некоторые другие факты указывают как на наиболее возможного убийцу… — Он отхлебнул из стакана и замолк. Потом добавил: — В сущности… хотя специалист, вроде нас с тобой, не должен придавать значения подобным вещам… но я не допускаю, чтобы этот чудак с глазами старика и ребёнка мог быть вульгарным шпионом, последним мошенником и хладнокровным убийцей. Я, во всяком случае, не встречал шпионов и убийц с такими глазами!

— А я вот встречал! — Аввакум тряхнул головой. Его подмывало сказать: «А Ирина Теофилова по делу с ящуром, помните?» Но он ощутил в сердце какую-то тупую боль и лишь махнул рукой. — К чертям, оставим глаза в покое, — сказал он, — отдадим их на откуп сочинителям стишков, мы же давайте вернёмся к нашей гипотезе. — Он отдёрнул занавеску с небольшой чёрной доски, висевшей в простенке между окном и библиотечным шкафом, и написал мелом:

I. Следы А = Савве Крыстанову

ХА

А Савве Крыстанову

П. Следы Б = Савве Крыстанову

Савва Крыстанов X

— Следовательно, — сказал он, обернувшись к полковнику, — некоего «X» надо искать в группе из Малеевой, Бошнакова, Марковой.