— Последний раз предупреждаю… — начал Сэмми, угрожающе склоняя голову набок и вытягивая руки перед собой в лучшей манере опытного каратиста. Ноги его были как пружины.

— Или, учитывая состояние вашего белья, молодой человек, — продолжил Бэкон, поднимая руки к лицу и заранее съеживаясь, — думаю, нам следует всерьез обсудить прозвище Прелый.

— Хватит, довольно! — рявкнул Сэмми, бросаясь на кровать. Бэкон прикинулся, что испуганно вопит. Сэмми забрался на актера и прижал его запястья к кровати. Его красное лицо зависло в двадцати дюймах от физиономии Бэкона.

— Все, теперь ты у меня в руках, — сказал Сэмми.

— Помилосердствуй, — взмолился Бэкон. — Ведь я сирота.

— Вот такое у нас в квартале со всякими хитрожопыми сиротами как раз и проделывали.

Сэмми сжал губы и выпустил изо рта тонкую струйку слюны. Струйка пошла вниз с пузырьком на конце, точно пауком на ниточке, пока этот пузырек не завис как раз над лицом Трейси Бэкона. Затем Сэмми ловко втянул всю ниточку назад. Прошли многие годы с тех пор, как он в последний раз пробовал этот фокус, и Сэмми порадовало, что его слюна сохранила свою вязкость, а он сам — четкий над нею контроль.

— Ф-фу, — выдохнул Бэкон, мотая головой из стороны в сторону и напрягаясь под тяжестью ладоней Сэмми у себя на запястьях, когда тот снова подвесил над ним серебристую ниточку. А потом Бэкон вдруг перестал бороться. Он ровным и спокойным взглядом смотрел на Сэмми, но с опасным блеском в глазах; конечно, стоило ему только пожелать, здоровяк легко высвободился бы из слабой хватки своего любовника. Весь вид актера об этом говорил. Он открыл рот. Жемчужинка на конце ниточки слюны по-прежнему над ним болталась. И тут Сэмми отрезал серебристую нить. Минуту спустя они, совершенно голые, уже лежали под четырьмя разостланными друг поверх друга одеялами, забавляясь в той самой манере, которую добрый доктор Фредрик Вертхам в один прекрасный день объявит в своей фатальной книге универсальной для костюмированных героев и их «закадычных дружков». Двое молодых людей заснули в объятиях друг друга, а проснулись под утешно-материнские запахи кипяченого молока и горячей воды.

Несколько фрагментарных отчетов пережили события, произошедшие в «По-то» шестого декабря 1941 года. Запись в дневнике Джеймса Лава за это число характерно скупа. Там отмечается, что в тот день Боб Перина набрал для Принстона целых восемьдесят два ярда, а также приводятся отдельные пункты меню и темы разговора за обедом с печальной аннотацией «в ретросп. трив. обычного». Гости, как всегда, обозначены инициалами: ДП, ДФ, ТБ, СК, РП, ДД, КТ. Запись кончается единственным словом КАТАСТРОФА. Лишь отсутствие всяких записей на следующий день, а также большой объем информации в понедельник, когда в мире происходило столько всего, в том числе запись о визите Лава к его адвокату, выдает еще какие-то намеки на случившееся. Композитор Родди Паркс в своем знаменитом дневнике выдает имя еще одного гостя (Дональда Дэвиса, фотографа и в то время его любовника), а также соглашается с Лавом в том, что главными темами застольной беседы были большая выставка фовистской живописи в галерее Мари Харримен и неожиданная женитьба короля Бельгии. Еще он отмечает, что с вареными устрицами вышел откровенный провал, а также, как Дональд ранее в тот день отметил, что экономку, которую Паркс называет Рут Эпплинг, похоже, что-то такое тревожило. Его оценка скандала столь же скупа, что и у Лава: «Была вызвана полиция».

Проверка доклада, написанного шерифом Монмутского округа, приводит имя последнего гостя в тот уикенд, мистера Квентина Тауля, а также дает более подробный отчет о событиях того вечера, включая определенную догадку о природе импульса, который в конечном итоге отправил Рут к телефону.