|
Возможно, Гудини надеялся выяснить хоть что-то из наблюдения за тем, как будут сниматься, а затем вновь надеваться наручники; или он заранее прикинул, что, после соответствующего обсуждения, ему будет в этом отказано. Когда джентльмен из газеты с великим сожалением (под громкое шиканье и гневные возгласы из толпы) отклонил просьбу, фокусник выполнил меньший трюк, который, однако, достоин был войти в число наиболее тонких шедевров за всю его блестящую карьеру. Корчась и извиваясь, Гудини сумел вытащить из кармана жилета перочинный ножик, после чего посредством сложнейшего ряда кропотливых движений переместить его себе в зубы и ими его раскрыть. Преувеличенно пожимая плечами и изгибаясь, Гудини принялся работать с пиджаком и жилетом, с треском разрезая их снизу вверх, пока оба предмета одежды не разошлись на две половинки. Затем ассистент фокусника сорвал с него эти самые половинки. Пронаблюдав за этой невероятно эффектной демонстрацией несгибаемого мужества, публика словно бы стальными полосками оказалась прикована к исполнителю. И тут Корнблюм сказал Джо, что в диком шуме-гаме никто не заметил взгляда, которым фокусник обменялся со своей тихой, миниатюрной женой, которая все это время стояла сбоку от сцены, пока минуты тикали, оркестр играл, а публика внимательно наблюдала за легкой рябью занавески шкафчика.
После того, как фокусник снова удалился во тьму за занавеской, но уже без пиджака и жилета, миссис Гудини осведомилась, не может ли она положиться на доброту и терпение устроителя шоу и принести своему мужу стакан воды. В конце концов прошел уже час, и, как все ясно могли видеть, теснота темного шкафчика и напряженность усилий Гудини дорого ему стоили. Честный спортивный дух возобладал. На сцену был доставлен стакан воды, и миссис Гудини отнесла его своему супругу. Пять минут спустя Гудини в последний раз вылез из шкафчика, точно круговой чашей победно размахивая над головой разъятыми наручниками. Толпа тут же испытала нечто вроде мучительного коллективного оргазма — «кризе», как по-немецки назвал это Корнблюм, — в котором безумный восторг смешивался с отчаянным облегчением. И лишь очень немногие, пока судьи и разные знаменитости поднимали волшебника на руки и несли по всему театру, заметили, что подергивающееся лицо великого мастера заливают слезы бешеного гнева, а вовсе не триумфа, что его голубые глаза горят жгучим стыдом. — Он был в стакане воды, — догадался Джо, сумев наконец совладать с несравнимо более легким вызовом в виде брезентового мешка и немецких полицейских наручников, утяжеленных картечью. — Ключ. Массируя своей особой мазью воспаленные полоски на запястьях Джо, Корнблюм сперва кивнул. А затем плотно сжал губы, хорошенько подумал и наконец покачал головой. Массировать руки Джо он перестал. Старый фокусник поднял голову, и его глаза, что бывало достаточно редко, встретились с глазами юноши. — Это была Бесс Гудини, — сказал Корнблюм. — Она идеально знала лицо своего мужа. И могла прочесть на нем печать поражения. Могла подойти к представителю газеты. Могла со слезами на глазах и краской на плечах и груди попросить тщательно обдумать полный крах карьеры ее мужа, когда на другой чашке весов лежал всего-навсего броский заголовок в завтрашней утренней газете. Могла мелкими шажками, с серьезным лицом отнести своему мужу стакан воды. Нет, Гудини освободил не ключ, — заявил старый фокусник. — Его освободила жена. Другого выхода не было. Такое было просто невозможно — даже для Гудини. — Он встал. — Только любовь может взломать пару вставленных друг в друга замков Брамаха. — Тыльной стороной ладони Корнблюм потер свою ободранную, шелушащуюся щеку. Джо показалось, что старый фокусник сейчас на грани того, чтобы поделиться каким-то схожим примером высвобождения из собственного опыта. — А вы… вы… вам когда-нибудь?. |
