Эти слова напомнили Йозефу здравый совет Корнблюма, но также вызвали легкий озноб. Он никак не мог избавиться от чувства — по слухам, обычного среди призраков, — будто не его существование, а жизнь тех, кого он навещает, лишена содержания, смысла и будущего.

— Пожалуй, ты прав, — вскоре сказал Йозеф. — В любом случае ночью тебе лучше по улицам не шататься. Это слишком опасно.

Положив ладони Томасу на плечи, Йозеф повел брата в комнату, которую они делили последние одиннадцать лет. Там, используя несколько одеял и подушку без наволочки из какого-то сундука, он устроил на полу постель. Затем Йозеф стал рыться в других коробках, пока не нашел старый детский будильник в виде медвежьей морды, где вместо ушей была пара латунных колокольчиков. Будильник он поставил на полшестого утра.

— Ты должен будешь вернуться туда к шести, — сказал Йозеф, — иначе они выяснят, что тебя нет.

Томас кивнул и забрался между одеял импровизированной постели.

— Хотел бы я отправиться вместе с тобой, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Йозеф и смахнул Томасу волосы со лба. — Я бы тоже этого хотел. Но ты очень скоро ко мне присоединишься.

— Обещаешь?

— Я хорошенько об этом позабочусь, — заверил его Йозеф. — Я не успокоюсь, пока не встречу твой корабль в нью-йоркской гавани.

— На том острове, — сказал Томас, чьи ресницы уже сонно порхали. — Где статуя Свободы.

— Обещаю, — сказал Йозеф.

— Поклянись.

— Клянусь.

— Поклянись рекой Стикс.

— Клянусь рекой Стикс, — сказал Йозеф.

Затем он наклонился и, к удивлению их обоих, поцеловал Томаса в губы. Это был их первый подобный поцелуй с тех пор, как младший брат был младенцем, а старший — любящим мальчиком в коротких штанишках.

— До свидания, Йозеф, — сказал Томас.

Вернувшись на Николасгассе, Йозеф обнаружил, что Корнблюм с присущей ему находчивостью уже решил проблему извлечения Голема из его комнаты. В тонкой гипсовой панели, которую установили в дверном проеме после того, как гроб с Шлемом был поставлен на своей место, Корнблюм, используя какой-то неописуемый похоронный инструмент, вырезал как раз над полом прямоугольник достаточно большой, чтобы туда прошел гроб. Обратная сторона гипсовой панели, в наружном коридоре, была покрыта выцветшими югендштильскими обоями с узором из высоких переплетающихся маков. Точно такие же обои украшали и все остальные коридоры здания. Корнблюм аккуратно прорезал эту тонкую наружную оболочку только по трем сторонам гипсового прямоугольника, оставляя сверху петлю из нетронутых обоев. Таким образом у него получился удобный потайной лаз.

— А что, если кто-то заметит? — спросил Йозеф, внимательно ознакомившись с работой Корнблюма.

Тут последовал один из обычно идущих экспромтом и слегка циничных афоризмов старого фокусника.

— Люди, — сказал он, — замечают, только когда им специально об этом скажешь. И снова замечают, только когда им особо напомнишь.

Они одели Голема в костюм, прежним владельцем которого был гигант Алоиз Гашек. Получилось это у них с трудом, поскольку Голем оказался довольно негибок. Хотя он и не был так тверд, как можно было себе представить, учитывая его природу и сотворение. Холодная глиняная плоть даже словно бы слегка подавалась под кончиками пальцев, а кроме того, узкий интервал движений, возможно самое смутное воспоминание о действии, был унаследован локтем правой руки Голема. Той самой руки, которой, согласно легенде, он каждый вечер, возвращаясь с работы, касался мецуцаха на двери своего создателя, после чего подносил поцелованные Священным писанием пальцы к своим жестким губам.