Затем Роби переключился на меня.

Настроение менялось у него необычайно быстро.

— Буржуазия, пропади она пропадом, — сказал он, — должна была бы явить практические примеры человеческого счастья. Но в историческом смысле она оказалась несостоятельной и все испортила. Правящий класс на самом деле слаб, поскольку единственное, на что он способен, — это все собой пропитывать и пронизывать, имитируя течение денежных масс, и внедрять капитал во все жизненные сферы, преследуя собственную выгоду. Так чисто механически растекается вода, выравнивая свою поверхность. — Теперь Роби говорил иначе, нежели раньше, не столько яростно, сколько наукообразно. Почесывая ногу, он поучал лекторским тоном, и этот тон и речи плюс рыжая борода, всклокоченная, будто извалянная в соломе, превращали и его самого в одну из диковин этой комнаты.

Но я, давний поклонник и почитатель Эйнхорна, не собирался развешивать уши, позволив ему себя заговорить. Отложив до времени возражения и критические замечания, я сказал:

— Вы упомянули о жалованье. Нельзя ли поговорить об этом поконкретнее?

Слова мои его покоробили.

— А с-сколько, вы полагаете, вам следует платить? Пока я не увижу, как вы справляетесь, могу назвать лишь умеренную цифру.

— Какую же цифру вы считаете умеренной?

— Пятнадцать долларов в неделю устроит?

— Вы, кажется, путаетесь в цифрах. Пятнадцать! Да я по пособию получу больше, не ударив палец о палец! — Я был возмущен.

— В таком случае восемнадцать, — быстро поправился он.

— Попробуйте нанять водопроводчика починить раковину меньше чем за полдоллара в час! Вы что, облапошить меня хотите? Наверно, вы шутите!

— Учтите, что эта р-работа будет полезна для вашего образования. А кроме того, это не просто работа, это по-по-поприще! — Он явно встревожился. — Ну ладно, двадцать ба - баксов, и можете бесплатно жить у меня наверху.

Чтобы я всегда находился в его распоряжении и он морочил мне голову когда вздумается? Нет уж, дудки!

— Нет, — отрезал я. — Тридцать в неделю за тридцать часов.

Расставаться с деньгами ему было очень нелегко — я видел, как он мучается от одной мысли об этом.

Наконец он выговорил:

— Хорошо. Когда вы пообвыкнетесь. А пока-двадцать пять.

— Нет. Тридцать, я же сказал.

— Зачем вы втянули меня в этот жуткий торг! — вскричал он. — Это же ужасно! Какого дьявола! Теряется высокий смысл всего, что я задумал!

Он бросил на меня взгляд, полный неприкрытой ненависти, но все-таки меня нанял.

День ото дня план его менялся. Сперва он хотел заняться исторической частью и поручил мне чтение Макса Вебера, Тоуни и Маркса. Потом вдруг распорядился все это бросить и собирать материал для сатирического памфлета, направленного против филантропии и филантропов. Миллионеров-филантропов он ненавидел и желал заклеймить всех этих скупердяев, пуритански настроенных богачей, не желающих заботиться о себе и своей внешности и потому несчастных. Он называл имена, в том числе и своих кузенов, и, как я понимал, замешаны тут были семейные отношения.

— Даже какой-нибудь наглый уолл-стритовский воротила, — говорил он, — сосущий кровь из народа, и тот по-своему лучше и полезнее, потому что воплощает откровенное зло. А богачи-филантропы с их постоянными заботами и тревогами так же далеки от счастья, как и все остальные. Их одолевает беспокойство.

И Роби бушевал, призывал всевозможные кары на головы богачей-филантропов, наверно, с час, если не больше.

Я привык к тому, что его увлекательные замыслы никогда не покидают, так сказать, проектной мастерской. Эйнхорн в свое время точно так же составлял указатель по Шекспиру.