Мне не нравилось, что Саймон тратит на нее много сил — ему приходилось убеждать ее, переубеждать, учить. Почти все, что он предлагал, она отвергала.

— Да ну, не надо. Это уже было. — И тому подобное.

Тогда он становился грубым. Таким я его раньше не видел. А в том, как он лихо тратил деньги, восторгался, устраивал сцены, бахвалился, льстил ей, было нечто вульгарное. Он развязал язык от напряженной работы и страстной влюбленности; существовал некий предел, после которого он впадал в ярость; гнев ударял ему в голову, образуя сразу два пламенеющих центра — под глазами и по бокам носа. Я понимал этот взрыв: мы бились с невзгодами на одном и том же поле. Происходившее с нами могло бы порадовать Бабушку Лош, предсказавшую подобное, — во всяком случае, ее дух; плоть старой дамы была надежно укрыта в пыли богадельни, в компании таких же финалистов, которым только и оставалось, что гадать, кто уйдет следующим. Так что я засвидетельствовал видимый успех предсказания. Что касается Саймона, то вещи, объединившие нас в детстве, еще до того, как между нами возникали разногласия, опять нас соединили. Полного слияния не произошло, но я любил брата, несмотря ни на что. Когда он стоял, закинув на плечо ее цветастое пляжное платье, то выглядел глуповато, хотя и смело: непринужденный и загорелый у самой кромки воды — казалось, он просто расшалился с этим женским трофеем.

Я проводил их к вечернему теплоходу: Сисси отказалась остаться на ночь — и пробыл с ними на палубе весь долгий заход солнца до последнего синего лучика, когда остальные цвета уже померкли, а тяжелые, хмурые облака поползли-к городу, чтобы, освободившись от власти солнца, осесть на холмах и на сваях, стоящих в воде, серой и могущественной.

— Малыш, а мы, наверное, скоро поженимся, — сказал Саймон. — Завидуешь? Могу поспорить, завидуешь.

И обнял Сисси, положив подбородок на ее плечо и покрывая поцелуями шею. Вольность, с которой он демонстрировал свою влюбленность, меня удивляла — он просунул ногу меж ее коленей, касаясь пальцами лица. Она все ему позволяла, хотя на словах всегда отказывала — язык у нее был острый. Стоя у подвешенной шлюпки, она, боясь прохлады, надела белый пиджак. Саймон немного обгорел и потому был только в рубашке, края его панамы загибал легкий ветерок.

Глава 9

Я смылся, когда миссис Ренлинг продумала всю мою будущую жизнь. Основной причиной бегства явилось предложение меня усыновить. Я должен был стать Оги Ренлингом, жить с ними и унаследовать все их деньги. Чтобы увидеть преимущества такой перемены в судьбе, следовало иметь более зоркие глаза, чем мои. Это была не первая попытка усыновления. Без сомнения, тут имелась какая-то связь с тем фактом, что в детстве нас в определенной степени усыновила Бабушка Лош; чтобы задобрить ее, я притворялся послушным и исполненным благодарности приемышем. Если не гибкость и повиновение, то во мне можно было заподозрить другие скрытые достоинства. Почему Эйнхорнам, защищавшим сына Артура, пришлось подчеркнуть, что у них нет намерения взять меня в семью? Значит, что-то во мне вызывало мысль об усыновлении. Кроме того, некоторые люди сами зациклены на идее о приемных детях. Кто-то, возможно, хочет таким образом завершить свою земную миссию. Миссис Ренлинг постоянно и энергично трудилась, добиваясь поставленных целей. У нее тоже была на земле своя задача.

Но одну вещь не так-то легко было выведать у миссис Ренлинг; из-за ее эксцентричных манер и быстрой речи я никогда не понимал, чего она больше всего хочет в этой жизни. Но вот она решила попробовать стать матерью. Я же отрицательно относился к этой ее идее. Претило становиться человеком, не помнящим родства. Голая правда заключалась в том, что данный жребий меня не устраивал: ведь в этом случае я входил в семью.