|
За неделю до моего семнадцатилетия в голубых водах близ Роуд-Тауна бросил якорь круизный теплоход, подобный большому белому многоквартирному дому. Я одолжил канистру дизельного топлива и выехал посмотреть, не найдется ли для меня какого дела. Я причалил к громадному белому борту лайнера. Высоко над его поручнями нависал фриз из голов, чернеющих на фоне бриллиантово-голубого неба Карибского бассейна. Помощник капитана, с которым я познакомился еще раньше, сказал, что для выплаты обычного магарыча пошлет мне нескольких понтеров для того, что он называл опытом Длинного Джона Силвера.
И вот я сидел, попивал кока-колу и заматывал линь, превосходно чувствуя себя на собственной яхте в потоках солнечного света, струившегося на синее море. Как вдруг услышал женский голос:
— Можно подняться на борт?
Девушка была высокой, с черными волосами, постриженными в стиле «Принц Храбрый», с ровным загаром кожи. Ее серовато-голубые глаза сверкали белоснежными белками. Коротенькая юбка открывала длинные стройные ноги. Девушку звали Мэри Эллен Соумз. Она посмотрела на меня, потом — на «Фрею». И спросила:
— Это в самом деле ваша яхта?
Я кивнул, не решаясь заговорить.
— Здорово! — воскликнула Мэри Эллен. — Она великолепна!
По трапу круизного лайнера спускались, тяжело дыша, две упитанные дамы в ситцевых платьях, сопровождаемые почтительными мужьями в белых шапочках. Мэри Эллен бросила на них взгляд, в котором я немедленно распознал отчаяние и ненависть.
— Отходим, — сказал я.
Я отпустил тросы и оттолкнулся от борта лайнера. Я проворонивал две сотни таких необходимых мне долларов, да и помощник капитана, должно быть, разъярится из-за своего магарыча. Но мне уже было все равно. Я влюбился.
За полгода до нашей встречи Мэри Эллен окончила университет. Круизную путевку она выиграла в лотерее. Ей нравились устрицы, крабы и прочие дары моря, она предпочитала белое вино пиву и Арта Татума «Роллинг Стоунз». Никогда прежде ей не доводилось плавать на маленькой яхте.
Мы стартовали. И я привез ее на остров Верджин-Горда, которого в те времена еще почти не коснулась рука человека. Через пролив Фрэнсиса Дрейка мы следовали за китами. На вторую ночь Мэри Эллен сказала, что не собирается возвращаться на круизное судно. На третью — повторила это снова с полной убежденностью. На четвертое утро я опустошил свои счет в банке Роуд-Тауна, а Мэри Эллен написала письмо родителям и мы отправились в плавание вдоль островов на юг.
Год спустя мы очутились на Арубе, став на якорь недалеко от побережья, покрытого телами служащих сомнительных прибрежных банков. Вдали виднелись и сами банки — лес белых бетонных коробок, кишащий отпетыми преступниками. Мэри Эллен загорала, положив голову на мое колено. Ее бриллиантово-голубые глаза сияли на фоне кофейно-загорелой кожи лица.
— Я собираюсь стать матерью, — сказала она.
Мы выпили по этому случаю. Наша любовь была исполнена такой пронзительной нежности, какой ни одному из нас не доводилось испытывать прежде. Затем мы отправились через черное фосфоресцирующее море в Венесуэлу, чтобы остепениться. И обвенчались в душной мрачной церкви в предместье Каракаса. Мне только что стукнуло восемнадцать, а Мэри Эллен уже исполнился двадцать один год. Хозяйка, у которой мы сняли комнату, организовала нам вечер под шепчущимися пальмами, с ромом и широкими белозубыми улыбками приглашенных. Перспективы были самые радужные.
Спустя полтора часа я отложил карты, встал, чтобы поразмять ноги, и побрел наверх в квартиру.
В комнате Фрэнки около кровати лежали две книги: «Митридат» Расина и «Европейские баллады» Энтуистли — из университетского списка для чтения. В одну из книг было засунуто письмо от декана колледжа Фрэнки. |