Не успокоил. Я уже как-то слышал такой смех. Ничего доброго он не предвещает. Крючков возбужден и врет».

О самом путче руководитель разведки Шебаршин отозвался презрительно:

«Всё это было плохо организовано и никудышным образом исполнено в техническом смысле. Всё это было сделано по-дилетантски».

Девятнадцатого августа в начале одиннадцатого утра собравшиеся в Москве секретари ЦК КПСС собрались в зале заседаний на Старой площади. Оставшийся за старшего Олег Шенин сообщил: Горбачев «недееспособен», поэтому ГКЧП во главе с вице-президентом Янаевым берет власть в руки.

«Вовлеченность Шенина в дела ГКЧП, — вспоминал секретарь ЦК Александр Сергеевич Дзасохов, — повергла меня и других секретарей ЦК в шок. Чего больше было в его действиях — осознанного выбора или амбициозности, я не знаю».

Вечером Дзасохов поехал в санаторий «Барвиха» к Ивашко. Они вышли на балкон, чтобы поговорить откровенно. Заместитель генерального секретаря, осведомленный относительно поездки в Форос, рассказал, что Горбачев отказался вести с членами ГКЧП переговоры о передаче им своих полномочий.

Андрей Грачев, в ту пору работник международного отдела ЦК КПСС, писал, что во время путча на Старой площади царила боязливая тишина. Приехал секретарь ЦК КПСС Валентин Фалин, которого оторвали от важного дела — он строил дачу и в понедельник утром поехал за досками на склад, принадлежавший Управлению делами ЦК. Грачев сказал Фалину:

— Ведь это же авантюра! И что будет с Горбачевым? Фалин нехотя ответил:

— Он сам виноват. Мы его предупреждали, что он спровоцирует военных, да и партию он уже ни во что не ставил. А авантюра или нет, в ближайшие дни увидим.

В те дни многие люди открылись с неожиданной стороны. Утром 19 августа председатель Совета Союза Иван Лаптев соединился с Лукьяновым:

— Что с Горбачевым? Что вы задумали?

— А я тут ни при чем. Он лежит, говорят, ни на что не реагирует. Вчера к нему летали…

— Пусть не вешают тебе лапшу на уши! — закричал Лаптев. — Я только что разговаривал с Вольским, Бакатиным, Ревенко — все они еще вчера общались с президентом. Никакой болезни у него нет, чуть спина побаливает и только. Давай срочно собирать сессию Верховного Совета.

— Ну, не знаю, не знаю, — нехотя ответил Лукьянов. — Про Горбачева я, конечно, выясню и, если что не так, всё сделаю, ты же понимаешь. А сессию мы можем созвать только по регламенту, через семь дней, двадцать шестого.

«Девятнадцатого августа я зашел к Лукьянову, — вспоминал Рафик Нишанов. — Анатолий Иванович сказал, что созывает Верховный Совет. Сухо произнес:

— Заседание назначено на 26 августа. Обсудим «Обращение ГКЧП к советскому народу».

Холодный, невозмутимый. Анатолий Иванович Лукьянов — человек замкнутый, сухой, с бонапартистскими замашками».

Другим, менее осведомленным депутатам Верховного Совета Лукьянов убежденно говорил, что своими глазами читал медицинское заключение о состоянии здоровья Горбачева и что у него есть само заключение…

Анатолий Иванович был куда умнее тех, кто вошел в ГКЧП, действовал крайне осторожно, но тут же составил проект постановления президиума Верховного Совета СССР об утверждении документов ГКЧП. То есть он пытался с помощью Верховного Совета одобрить введение чрезвычайного положения и другие шаги путчистов.

Секретарь ЦК КПСС Петр Лучинский отдыхал в санатории «Южный» неподалеку от Фороса, где был блокирован Горбачев.

«Компания подобралась замечательная: член Совета безопасности Евгений Примаков с внуком, министр внутренних дел Пуго с женой, невесткой и внучкой, — вспоминал Лучинский.