Но вместе с тем его упрекали в том, что он не идет на решительные, радикальные, хотя и непопулярные меры, которые только и могут вытащить страну из кризиса. Он следовал формуле «Политика — это искусство возможного». Знал, что надо сделать много больше, и готов был это сделать, но понимал, что сейчас это невозможно.

Многих тогда интересовал вопрос: важно ли для Примакова, что люди вокруг о нем думают? Влияет ли это на него в том смысле, что он прикидывает — раз это не понравится, я этого делать не стану? Или, наоборот, что бы себе люди ни думали, я сделаю так, как решил, и то, что необходимо?

Знающие его люди говорили, что в разных ситуациях он вел себя по-разному. Были ситуации, когда он знал: в интересах страны это необходимо сделать немедленно, как больному принять нужное лекарство. Вот тут Примаков делал то, что должно, не принимая в расчет, что о нем подумают. Хотя пытался объяснить больному, что ему надо лечиться.

А были вещи, от которых он отказывался. Не потому, что боялся утратить народную любовь. Это слишком просто и примитивно. Если он от чего-то отказался, значит, понял, что это дело не сегодняшнего дня и оно невозможно в текущей ситуации.

Но в этом предельном прагматизме было очевидное противоречие. Для общего блага нужны весьма непопулярные меры, а Примаков идти на них не хотел. Не желал делать то, что людям будет тяжело пережить. Этого никто не хочет. Но без реформ невозможно движение вперед. Кто-то в правительстве, условно говоря, должен исполнять функции Чубайса, человека, который упрямо и даже с вызовом идет наперекор общественному мнению и не дает денег, если их нет. Но кто же на это решится? Да и не всякий сумеет.

Некоторые политики не понимают, что нельзя печатать ничем не обеспеченные деньги. А другие до сих пор не принимают простой истины: если не собираются налоги, то нет возможности платить зарплату и пенсии, бороться с преступностью и лечить больных. Людям всё кажется, что государство достает деньги из никому не известных источников и проблема состоит в том, чтобы заставить правительство потрясти мошной.

Виктор Черномырдин, поработав в правительстве, знал, что это делать нельзя:

— Вы думаете, я не хотел вовремя платить зарплату, рассчитываться с пенсионерами, студентами? Еще как хотел. Что, я не мог бы напечатать деньги? Мог бы. Но я понимал, что это была бы катастрофа…

Более искушенные сторонники печатания денег доказывали, что экономике просто не хватает оборотных средств.

— Мы потратим их не на потребление, а на производство. Не зарплату выплатим, а дадим кредиты производителям. Они начнут работать, и вложенные деньги будут обеспечены товаром…

Так не получается. Дармовые государственные деньги разворовывают. Льготные кредиты Центробанк раздавал в 1993— 1994-м, пока не убедился, что это напрасная трата средств. Если директор получит деньги от государства, он тут же переправит их в коммерческий банк, чтобы получать приличный процент, и будет заинтересован не в том, чтобы вложить их в дело, а в том, чтобы они подольше лежали на счету. Проценты-то идут ему в карман.

Считается, что за последние месяцы 1998 года было напечатано примерно тридцать миллиардов рублей. Они привели только к падению курса рубля. Напечатанные, то есть пустые, деньги знают один путь — они идут на скупку долларов. Больше денег нужно тогда, когда реально растет конкурентоспособное производство. А производство не росло.

Рост производства, оживление экономики — это и есть главная задача правительства. Но она требовала колоссальных многоплановых усилий, законодательных прежде всего, а не работы печатного станка.

Примакова уличали в том, что у него нет ни ясного плана действий, ни единомышленников, которые бы пришли вместе с ним выполнять его идеи.