— Причастите меня перед уходом.

— Нет, Генри, это невозможно, — возразил священник. — Для этого вы должны быть католиком.

— Тогда я стану католиком, — непоколебимо заявил отец. — Сделайте меня католиком. Прямо сейчас. Возможно, это принесет мне удачу.

— Все не так просто, Генри. Прежде чем стать католиком, вам нужно многое узнать.

— Гюнтер, обещаю, что все изучу, но позже. Сейчас нет времени. Война как-никак. Помните, вы меня крестили, совершали надо мной обряд соборования? Черт побери, причастие мне никак не повредит.

— Это против правил, — вяло пробормотал священник, рассеянно почесывая подбородок. — Но сейчас все идет против правил. Тогда сначала я должен выслушать вашу исповедь.

— Отлично. Что туда входит?

— Вы должны поведать мне обо всех своих грехах. Обо всем плохом, что сделали, начиная с детства.

— Не могу. Грехов слишком много.

— Тогда скажите, что сожалеете о своих грехах, и этого будет достаточно.

Патер Краус начал читать торжественные молитвы. Он отпустил моему отцу все грехи. В окно, словно очищенная душа, смотрела луна; ее белый свет заливал убранство диссанской колокольни.

Затем отец и священник спустились вниз. Гюнтер Краус прошел к алтарю, открыл ключиком дарохранительницу и достал золотой потир. Он встал на колени перед распятием. Отец сделал то же самое. Сверху на отца взирала фигура жестоко распятого Христа. Отец стоял на холодном каменном полу и молился о своем спасении.

Через некоторое время священник к нему повернулся.

— Генри, теперь вы католик.

— Гюнтер, я постараюсь быть хорошим католиком.

— Своих детей вы должны воспитывать в католической вере, — сообщил патер Краус.

— Так я и сделаю, — пообещал отец. — Это и есть тело и кровь Христовы?

— Я должен благословить их.

— То есть вы должны прочитать над ними Agnus Dei? — уточнил отец.

Священник не ответил. Он благословил на мертвом языке облатку для причастия, затем повернулся к новообращенному католику и… навсегда изменил жизнь моей семьи.

Гюнтер Краус вновь опустился на колени рядом с моим отцом. Они молились вместе: католический священник и воин, преображенные лунным светом, войной, судьбой и настойчивыми, загадочными и невыразимыми стенаниями и тайнами душ, обращенных внутрь самих себя.

Затем отец поднялся и крепко обнял священника.

— Спасибо вам, Гюнтер, — произнес он. — За очень многое я вам благодарен.

— Жаль, Генри, что Фишеры не могут сказать мне то же самое. Теперь я снова священник.

— Я разыщу вас после войны.

— Буду рад. Буду очень рад встретиться с вами снова.

Мой отец постоял еще немного, затем подхватил мешок и взял мотыгу. Прежде чем уйти, он еще раз обнял священника. Гюнтер Краус посмотрел отцу в глаза и добавил:

— На три недели Бог послал мне сына, который жил в моем доме. Буду скучать по вам, Генри Винго. Буду скучать.

Генри Винго ступил из боковой двери на немецкую землю, озаренную лунным светом. Обернувшись, он помахал стоящему в проеме Гюнтеру Краусу. Тот благословлял его. Потом отец повернулся и, безгрешный и освященный, сделал первый шаг в направлении Швейцарии.

Две недели отец шел по баварским холмам. Навстречу несла свои прозрачные воды река Лex. Отец пытался ориентироваться по звездам и с доступной точностью отмечал пройденный путь на карте, которой его снабдил патер Краус. Над Германией светили те же звезды, что и в небе над Коллетоном.