— А ну подвинься, — скомандовал он, и весь ряд подвинулся, причем соседка моя, перемещаясь влево, затряслась, как желе, и места стало достаточно еще для одного едока.

Я созерцал тарелку.

— Это приготовлено из того, что любой приличный мясник удаляет у… ну, предположим, что это все же была корова… прежде чем отправить ее на кухню.

Снорри уже ковырял еду.

— А то, чем ты побрезгуешь, станет едой тех, кто по-настоящему голоден. Давай ешь, Ял.

Опять Ял! Однажды надо будет разобраться с ним по этому поводу.

Снорри опустошил тарелку, покуда я решал, какая часть меня выглядела наименее угрожающе. Он вытащил из кармана кусок заплесневелого хлеба и принялся подбирать соус.

— Этот тип с ножом, похоже, не прочь воткнуть его в тебя, Ял.

— А чего ты хочешь от столь изысканного общества? — Я попытался мужественно рыкнуть. — Получил то, за что заплатил, а скоро не сможешь заплатить даже за это.

Снорри пожал плечами.

— Как хочешь. Желаешь роскоши — продай медальон.

Я удержался от смеха над невежеством варвара, тем более странным, что постоянный участник набегов, по идее, должен уметь прикидывать стоимость вещей, дабы знать, что именно надо брать.

— Что тебе до моего медальона?

— Ты смелый человек, Ял, — сказал вдруг Снорри. Он сунул в рот остатки хлеба и принялся жевать.

Я нахмурился, пытаясь понять, к чему это он, — может, угрожал? Еще я решительно не понимал, что такое болтается на конце моего ножа, но отправил это в рот, — может, не знать в данном случае было лучше.

Наконец Снорри таки проглотил все и объяснил:

— Ты дал Мэресу Аллусу сломать тебе палец, чтобы не выплачивать долг. И все же в любой момент мог откупиться этой безделушкой. Но ты этого не сделал. Ты предпочел ее сохранить, предпочел чтить память матери, пренебрегая собственной безопасностью. Это называется преданность семье. Честь.

— Бред какой-то! — Меня охватил гнев. Поганый день. Поганая неделя. Хуже просто не бывает. Я вытащил медальон из кармашка под предплечьем. Здравый смысл подсказывал, что лучше этого не делать. Нездоровый вторил ему слово в слово, но Снорри начисто отмел то и другое. Снорри и дождь. — Это просто кусочек серебра, а я никогда в жизни не был…

Снорри выхватил его у меня, медальон описал блестящую дугу и шлепнулся в миску с супом того мужика, щедро обдав его бурой жижей.

— Если он правда ничего не стоит и ты не храбр, тогда не пойдешь туда и не вернешь его.

К своему изумлению, я преодолел расстояние почти полностью, пока Снорри еще говорил. Дядька с супом вскочил, выкрикивая угрозы на своем корявом наречии, опять обзывая меня «убифцем». Его нож вблизи выглядел еще более неприятно, и в отчаянной попытке не дать ему воткнуть этот кошмар в меня я схватил его за запястье и со всей дури дал в нос кулаком. Увы, попал я в итоге в подбородок, но дядька рухнул и — приятное дополнение — приложился затылком о стену.

Мы стояли — я замер от ужаса, он сплевывал кровь и суп сквозь дырки от выбитых зубов. И тут я заметил, что мой столовый нож все еще зажат в кулаке, который я держу у него под подбородком. И он это тоже заметил. Я выжидающе смотрел на руку мужчины, держащую нож, и он наконец разжал ее и выронил клинок.