Миган изрядно напугал меня еще в таверне, когда разглядывал меня, словно насекомое, у которого он с удовольствием пообрывал бы лапки, но, на горе, как раз он-то и оказался наименее страшным.

— Ну побьешь — и он опять вырубится. Ты, надо полагать, можешь из быка дух вышибить.

— Не надо бы его убивать, — сказал Снорри. — Кто знает, что из этого выйдет?

— Я знаю. — Я уперся лбом в ладонь, напоминая себе, насколько Снорри крупнее и сильнее меня. — И вот он теперь — тоже. Что отнюдь не радует.

— Ох! — Снорри сделал еще один стежок, сшивая рану на животе. — Прости.

— Так вот, предлагаю снять с него сапоги и разжечь костерок у него под ногами. Он понимает, что сможет убраться отсюда, только если не утратит способность ходить, — ну, и это быстро развяжет ему язык.

— Оглядись. — Снорри указал ножом, который использовал, чтобы обрезать повязку. — Нет деревьев. Вообще. Какой тут костер? — Он нахмурился. — Последний труп, который я сбросил… у него обгорели руки. Как ты это сделал?

Он прищурился, разглядывая мои руки, все еще черные.

— Это был не я. — Звучало почти правдоподобно. Это в самом деле не мог быть я. — Не знаю.

Снорри пожал плечами.

— Успокойся. Я тебе не инквизитор из Рима. Просто подумал, что это могло бы помочь разговорить пучеглазика.

Он показал ножом на Мигана.

Я задумчиво рассматривал свои руки. Часто говорят, что из трусов получаются лучшие мастера пыточных дел. У трусов развито воображение, которое терзает их худшими из кошмаров, всеми ужасами, что могут с ними приключиться. Это может пригодиться, когда возникнет необходимость помучить кого-то другого. А главное — они понимают страхи своей жертвы лучше, чем она сама.

Может, все это и правда, но я всегда слишком боялся, что каким-то образом любая жертва может ускользнуть и подвергнуть тем же мучениям меня самого. Видимо, трусы, из которых получаются палачи, не так трусливы, как я. Однако Мигана в любом случае необходимо было расшевелить, а мне нужно было знать, что случилось с трупом. Снорри упомянул инквизиторов из Рима, несомненно лучших специалистов по части пыток во всей Разрушенной Империи. Если я хотел избежать разговоров о своем колдовстве, лучше всего было попытаться самому понять его и как можно быстрее от него избавиться или хотя бы научиться надежно это скрывать.

У Мигана был жутковатого вида порез на руке, чуть ниже плеча. Острый камень порвал его стеганую куртку и впился в тело. Я протянул руку. Начнем, значит, как водится, со слабого места.

— Млтррк! Млтрррчттебя!

Он жевал кляп, пытаясь его выплюнуть.

Признаюсь, после казавшегося бесконечным непрерывного бега, сна в канавах и непрекращающегося страха было приятно оказаться хозяином положения. Вот, наконец, был враг, с которым я мог справиться.

— О, так ты готов заговорить! — Я сказал это устрашающим тоном, каким привык пугать младших кузенов, когда они были достаточно малы, чтобы их можно было безнаказанно гонять. — Ты заговоришь.

И я приложил ладонь к его ране, желая, чтобы он сгорел!

Результат… не впечатлил. Сначала я почувствовал лишь противно хлюпающую рану, когда Миган начал корчиться от моего прикосновения. Пришлось хорошо поднажать, чтобы он не вывернулся. По крайней мере, ему явно было больно, но, скорее, от опасения, и его вскоре отпустило. Я попробовал еще раз. Кто знает, как это — творить магию? Когда мы играли во дворце, волшебник — всегда Мартус, на правах старшего брата, — произносил заклинания с напряженным лицом, словно страдал запором и выталкивал упирающееся колдовство в мир через маленькую… ну, вы поняли.