— Видел я и похуже, — повторял себе под нос Снорри, отодвигая варево, которое только что приготовил. — В Восьми Причалах островитяне быстро все сделали и ушли. В Орлсхейме, дальше по Уулиску, они не так торопились.

И среди руин Снорри снова увлек меня на север, рассказывая в ночи свою историю.

Снорри пошел вслед за убийцами по талой земле. Их корабли ушли — возможно, в какое-то далекое укрытие, подальше от штормов и вражьих глаз. Он знал: они вернутся, чтобы забрать некромантов с Затонувших островов, их войска и пленных. Даже весной внутренние земли так далеко на севере весьма негостеприимны. Сломай-Весло наверняка сказал им. Сколько пленных на кораблях и сколько — с захватчиками, Снорри не знал. Однако за захватчиками он мог пойти, а те рано или поздно вывели бы его к своим кораблям.

Орлсхейм был на пять километров вглубь континента, на краю Уулиска, где фьорд сужается, а сосновые леса подходят близко к воде, и склоны там более пологие, чем в Восьми Причалах. Бреттанцы оставили широкий след, поскольку с ними было много пленных. Кроме Эми, погибли немногие — три грудных младенца, пожеванных и выброшенных, и Эльфред Гансон, лишившийся ноги и истекший кровью. Снорри догадался, что если есть еще погибшие, то они пополнили ряды слуг некромантов и ковыляют в Орлсхейм. Как Эльфред потерял ногу, было неясно, но это хотя бы спасло его от ужасов жизни после смерти.

В Восьми Причалах строения были каменными, а в Орлсхейме деревянными — грубыми сооружениями из бревен и пакли — или дощатыми, похожими на ладьи, противостоящими непогоде с тем же упрямством, что корабли викингов — морю. Снорри понял, что Орлсхейм разрушен, глядя на дым с порога своего дома, но не мог представить масштаб бедствия. Даже большой медовый зал Браги Соленого превратился в кучку углей, все балки сгорели, восемнадцать столбов толщиной с мачту, покрытых резьбой на сюжеты саг, были сожраны пламенем.

Снорри зашагал дальше, оставив берега Уулиска там, где следы захватчиков свернули к опушке Водинсвуда, густого непроходимого леса, тянувшегося более чем на восемьдесят километров и дальше до подножия Йорлсберга. Люди называли его последним лесом. Повернись на север — и не увидишь больше деревьев. Лед их не пустит.

И на краю этого леса, где он сам часто искал оленей, щипавших мох, Снорри нашел своего старшего сына.

— Я узнал его, как только увидел, — сказал Снорри.

— Что?

Я помотал головой, стряхивая дремоту, навеянную норсийцем. Теперь он прямо обращался ко мне, требуя ответа, требуя чего-то… возможно, просто быть рядом, когда он об этом вспоминает.

— Я узнал его, своего сына… Карла. Хотя он лежал далеко. Вдоль опушки Водинсвуда от Уулиска идет оленья тропа, растоптанная захватчиками до жидкой грязи, и он лежал рядом с ней. Я узнал его по волосам, почти белым, как у его матери. Не Фрейи, та родила мне Эгиля и Эми. Матерью Карла была девочка, которую я знал, когда сам был мальчишкой: Мхэри, дочь Олафа. Сами почти дети, мы сделали ребенка.

— Сколько лет? — спросил я, сам толком не зная, кого имел в виду — Снорри или его сына.

— Нам было, надо полагать, по четырнадцать зим. Она умерла, рожая его. А он умер, не дожив до пятнадцати. — Ветер сменил направление и окутал нас более густым дымом. Снорри сидел неподвижно, подтянув к себе колени и опустив голову. Когда воздух расчистился, он снова заговорил: — Я бросился к нему. Мне следовало проявить больше осторожности. Некромант вполне мог оставить труп, чтобы остановить любого, кто пойдет по их следу. Но отец не может быть осторожным. И я подошел ближе и увидел стрелу у него промеж плеч.

— Значит, он бежал? — спросил я, давая норсийцу возможность хотя бы испытать гордость.