|
Наслушались о них всяких ужасов. Да и к тому же перед войной о своих танках фильмов насмотрелись – броня крепка и танки наши быстры, так что всякие самураи от них наземь сыпятся, точно яблоки с хорошей ветки. И если теперь немцы так прут, значит, у них танки еще страшнее? А у нас – ни артиллерии, ни даже «ПТР». Одни гранаты. Да разве можно гранатой немецкий танк остановить? Танков в тот раз не было. А напоролась на нас, судя по всему, немецкая моторазведка —три мотоциклиста, два бронетранспортера и грузовик. И длился мой первый бой всего-то несколько минут – подбили мы им два мотоцикла из трех и один бронетранспортер. То есть бронетранспортер-то мы даже и не подбили – у него мотор заглох, а немцы с ним возиться не стали, бросили. Ну а я, я – как все, стрелял и даже не в белый свет, а по серым фигуркам, и падали они, только разве разберешь – твоя это пуля была или чужая? Я так Дарсолане и сказал. – А потом? – А что потом? Потом уже не первый бой был. Так, чтобы уж совсем уверенно сказать – мои, это разве что через неделю было, когда я у раненого пулеметчика «Дегтярев» забрал. Вот тогда уж точно эти серые фигурки от моих очередей наземь валились, только мне важней были не те пять-семь, которые, скошенные упали, а то, что остальная цепь тоже залегла, а значит, опять атака у фрицев захлебнулась. Пятая за день. – Сергей, а в первом бою… что было самое главное? – Главное? Ну и вопросики у ее высочества…. – Главное – что врагов можно убивать. Да. Пожалуй, именно так. Конечно, мы это и так знали, но… когда комроты вызвал добровольцев и я встал… и мы пошли, и увидели вблизи перевернутые мотоциклы… придавленный коляской труп пулеметчика… и другие трупы, в серых, мышастых мундирах, лежащие в такой же серой пыли… это было совсем другое. А через полчаса начался минометный обстрел, и за несколько минут огневого налета рота потеряла восьмерых убитыми и ранеными. Затем немцы пошли в атаку. – Малахов? —Да. Что-то все-таки в огне завораживающее есть. Вот и сейчас засмотрелся я в этот костер и вроде бы выключился на секунду. – Расскажи мне… о войне. О вашей войне. Ох, думаю, высочество, ну и просьбочки у тебя! – Тебе лет-то сколько? – спрашиваю. – А, ваше высочество? – Ва-а-первых, Малахов, – надменным таким голосочком говорит принцесса и еще слова нарочно так растягивает, точь-в-точь, как рыжая моя, ненаглядная, когда злится, – спрашивать даму о возрасте – неприлично. А во-вторых, я первая спросила. – А в-третьих, высочество, лет-то тебе сколько? Вот интересно, соврет – не соврет? – Во… Семнадцать. – Эх ты, – говорю, – высочество. Ну что ей, спрашивается, рассказать? О ночных заревах на полнеба? Об облаках, крест-накрест перечеркнутых дымами? О ярко-красном снеге? Или о бесформенных грудах металла по обочинам дорог? И о серых колоннах, угрюмо глядящих из-под козырьков? Или… Да разве можно это рассказать? Может, уже потом, после войны, кто найдется и слова нужные найдет. А что мне этой девчонке несмышленой сказать? – Война как война, – говорю. – Кровь и грязь. |
