– Чтобы отстраниться от того, что вы любили – от писательства, от младшего брата, от родителей, от школьных дел, от друзей – и продолжать барахтаться в отвращении к самой себе, не имея никакого желания изменить себя или начать снова радоваться жизни? – В кабинете, похожем на дом на ранчо, голос доктора Натса гудел очень громко. – Я могу продолжать, но нужно ли?

Я опять заморгала, только на этот раз я моргала, чтобы стряхнуть слезы. Я не могла в это поверить, просто не могла.

У меня нет менингита. У меня нет ласской лихорадки. У меня депрессия.

Я в депрессии.

– Возможно… – я кашлянула, потому что в горле вдруг встал ком, и говорить стало трудно, – я немного подавлена.

– Знаете, нет ничего плохого в том, чтобы признать, что у тебя депрессия, – сказал доктор Натс тихим голосом (я имею в виду, тихим для ковбоя). – Многие, многие люди страдали от депрессии. Быть в депрессии не означает быть сумасшедшим, неудачником или плохим человеком.

Мне снова пришлось смаргивать слезы, много слез.

– Ладно. – Только это я и смогла произнести.

Тут папа взял меня за руку. Но я не оценила его жест, потому что от этого мне еще сильнее захотелось плакать. К тому же рука у меня была ужасно потная.

– Можно поплакать, ничего страшного, – сказал доктор Натс.

Он передал мне коробку бумажных салфеток, которую до этого где-то прятал.

Как он ухитряется это делать? Как он ухитряется все время читать мои мысли? Может, это потому, что он провел много времени на ранчо, с оленями и антилопами? Между прочим, что вообще такое антилопа?

– Учитывая все, что происходило в последнее время в вашей жизни, Миа, вполне нормально и даже полезно испытывать грусть и желание с кем-то об этом поговорить, – говорил тем временем доктор Натс. – Вот почему ваши близкие привезли вас ко мне. Но я мало чем могу помочь, если вы сами не признаете, что у вас есть проблема и вы нуждаетесь в помощи. Так, может быть, расскажете мне, что вас беспокоит и как вы себя чувствуете в действительности? И на этот раз давайте оставим в покое юнгианское дерево самоактуализации.

И тут, даже не поняв, что происходит и как это получилось, я вдруг поняла, что мне даже безразлично, что меня могут разыгрывать. Может, все дело в индейском ковре. Может, в ковбойской шляпе, которая висела на двери. А может, я просто поняла, что он прав: не могу же я провести всю оставшуюся жизнь в моей комнате.

В общем, как бы то ни было, я обнаружила, что рассказываю этому странному ковбойского вида дядечке все.

Ну, может быть, не совсем ВСЕ, потому что рядом сидел папа. Наверное, у доктора Натса есть такое правило, что на первой консультации несовершеннолетнего пациента должен присутствовать родитель или опекун. Было бы неправильно, если бы он обращался со мной как с обычным пациентом.

Но я рассказала ему одну важную вещь, то, что не выходило у меня из головы еще с воскресенья, когда я повесила трубку, поговорив с Майклом. Я рассказала ему то самое, из-за чего с тех пор не вылезала из постели.

И это было вот что. В самую первую поездку с мамой к ее родителями в Версаль, штат Индиана, какую я помню, дедушка велел мне не подходить к старой яме за фермерским домом, в которую когда-то была вкопана цистерна. Яма была прикрыта куском старой фанеры, и должен был приехать бульдозер и засыпать ее землей. Но я как раз недавно прочитала «Алису в Стране Чудес» и меня ужасно притягивало все, что хоть немного похоже на кроличью нору. Поэтому я отодвинула фанеру, встала на край ямы и стала смотреть в глубокую черную яму, думая, ведет ли она в Страну Чудес и могу ли я туда попасть.