Ну ладно, скажем так, все, кроме папы. Но я здесь вижу его гораздо реже, чем когда он был в Нью-Йорке, и все из-за того, что он очень занят: то заседает в парламенте, то участвует в яхтенной регате и ухлестывает за «Мисс Чешская Республика».

Как бы то ни было, мне нравится разговаривать с Майклом. Что в этом такого? Он ведь мой парень, в конце концов.

Ах, если бы я была достойна его! Учитывая, что я забыла о его дне рождения, не знаю, что подарить, и вообще не отличаюсь талантами, как он вообще мной заинтересовался?!

И вот, значит, мы собираемся попрощаться после совершенно очаровательной беседы об Ассоциации оливковых магнатов и новой рок-группе, которую собирается создать Майкл (он такой талантливый!), и о том, не слишком ли вызывающим будет ее название «Фронтальная Лоботомия». И я только-только набралась смелости сказать: «Я соскучилась» или «Я люблю тебя», дав таким образом и ему возможность сказать мне в ответ что-нибудь в этом роде, как услышала, что Лилли требует дать ей трубку.

Майкл сказал: «Отстань», но Лилли продолжала вопить: «Мне нужно поговорить с ней. Я только что вспомнила кое-что очень важное».

Тогда Майкл сказал: «Только не говори ей», и у меня екнуло сердце, потому что я подумала, что Лилли вдруг вспомнила, что Майкл у меня за спиной все-таки встречается с какой-нибудь Анн-Мари. И не успела я ничего сказать, как Лилли в борьбе завладела трубкой (я услышала, как застонал Майкл, похоже, что от боли, видимо, Лилли пнула его) и тут же заявила:

– Господи, я совсем забыла спросить. Ты видела это?

– Лилли, – сказала я, поскольку даже на расстоянии восьми тысяч миль я чувствовала боль Майкла – Лилли пинается очень больно. Уж я-то знаю, потому что за все эти годы мне на раз доставалось от нее. – Я знаю, ты привыкла мной распоряжаться, но тебе придется научиться делить меня со своим братом. И если для этого нам придется установить рамки в наших отношениях, что ж, мы это сделаем. Нельзя вот так вот вырывать трубку у Майкла, когда он, может быть, собирался сказать что-то важное для…

– Помолчи минутку о моем разлюбезном братце. Ты… видела… это?

– Видела что? О чем ты? – Я подумала, что, может быть, кто-то опять залез в клетку полярных медведей в зоопарке Центрального парка.

– Да о фильме, – ответила Лилли. – Про твою жизнь. Вчера по телевизору показывали. Ты что, не слышала, что о тебе сняли фильм?

Это известие меня не сильно удивило. Меня предупреждали, что обо мне снимается фильм. Но дворцовые пиарщики заверили меня, что его покажут не раньше февраля. Видимо, над нами подшутили.

Да без разницы. Все равно уже где-то бродят четыре мои биографии, на публикацию которых вообще никто разрешения не давал. Одна из них в мгновение ока стала бестселлером. Я читала ее. Не так уж интересно. Но, может, это из-за того, что я-то уже знала, чем все кончится.

– Ну? – спросила я.

Вообще-то я разозлилась на Лилли. И стоило отгонять Майкла от телефона только для того, чтобы сообщить мне про какой-то дурацкий фильм?

– Ну так вот, – сказала Лилли. – Кино. Про тебя. Там тебя изобразили застенчивой и неуклюжей.

– А я и есть застенчивая и неуклюжая, – напомнила я ей.

– Твою бабушку показали доброй и милой, вполне понимающей все твои проблемы, – продолжала Лилли. – Это самая чудовищная дезинформация, которую я видела, если не считать «Влюбленного Шекспира», где Барда представили суперменом с упаковкой пива и полным набором зубов.