Я ничего не ответила.

– Ангелам снятся сны? А кошмары? Или их сны безмятежны, – он обвел рукой луг, – как грезы о цветущих полянах и солнечных небесах? А нам снятся сны. Во сне наши воспоминания прорываются наружу отблесками и вспышками. Нам не снятся цветы и голубые небеса. Иногда я слышу крики в ночи и не могу уснуть.

– Какая жалость.

Он сверкнул зубами.

– Воистину: какая жалость. Ты даже не посочувствуешь.

– Если хочешь сочувствия, я пришлю Кацуо. Хочешь договориться – общайся со мной.

– Договориться? Хорошее начало. Чего бы мне такого попросить? Во-первых, я, конечно, не прочь выбраться отсюда.

Я рассмеялась.

– Не навсегда, разумеется. Просто погостить, под конвоем, разумеется. Я…

– Нет. Не получится, даже если бы я очень захотела.

– Тогда картинки.

– Что?

– Когда мы были с никсой, то после каждого убийства полиция делала множество фотографий. Щелк, щелк, щелк. Под всеми углами, с разных расстояний. – Дачев прикрыл глаза и вздохнул. – Такое внимание к деталям произвело на меня большое впечатление.

– Тебе нужны эти фотографии? – спросила я.

– Нет, их я помню. Я хочу снимки того, что я не помню. В газетах писали о том, что я совершил, однако фотографий там не было. Такая досада!

– Тогда не делали фотографий с места преступления, – напомнила я.

– Неужели?

Я посмотрела ему в глаза.

– Не делали.

– Ну, ладно. Хотя бы описания. В газетах не было никаких подробностей, ни слова о том, что же именно я сделал, одни лишь расплывчатые намеки. Я хочу…

– Подробностей, – завершила я. – Понятно. Подробностей ты не получишь, потому что мне они неизвестны. Все, что ты получишь – это то, что в состоянии предоставить я.

– Тогда задействуй воображение. Расскажи мне, что я мог сделать с этими девушками. Или давай я расскажу тебе о том, что я с ними сделал – то, что я вижу, когда закрываю глаза.

– Хорошо, давай так. Ты мне расскажешь, что ты с ними сделал, а я послушаю. Даю тебе час. Если через час меня не стошнит и я не сбегу, то ты расскажешь мне, как ты поймал никсу. И все это ты мне расскажешь под магическим заклинанием, отслеживающим ложь.

На лице Дачева отразилось разочарование, перешедшее в недовольство, когда он понял, что сделка окажется не столь выгодной, как ему хотелось. Его садистские фантазии были мне неинтересны, но я слушала, не проявляя той реакции, которую он ожидал. В конце концов, это были просто слова, не имевшие ко мне ни малейшего отношения, плод больного воображения извращенца, у которого нет ни малейшей возможности претворить их в действие.

– Ладно, это не в счет, – заявил наконец Дачев. – Предлагаю кое-что получше. Игру для двоих.

– Давай я угадаю. Прятки? Чур, я не вожу.

Он сначала не понял, а потом улыбнулся.

– Вот именно, прятки. Ты прячешься. Когда я тебя нахожу, – он окинул меня потемневшим взором, – то делаю все, что мне захочется. А потом рассказываю то, что ты хочешь знать.

– Ага.