— Он не видел жизни вне политики, если вы это имеете в виду. Можно сказать, что Лэнг был для него целой вселенной — женой, ребенком, другом. Что еще? Он отличался болезненной пунктуальностью и обладал набором качеств, который напрочь отсутствовал у Лэнга. Возможно, поэтому он и остался с ним, пройдя весь путь до Даунинг-стрит и обратно. Вся прежняя команда получила расчет и разбежалась по углам, устраивая свой собственный бизнес. Но Майк не признавал другой корпоративной работы. Он сохранил свою верность Адаму.

— Если бы он был верным сотрудником, то не стал бы контактировать с вами, — возразил я собеседнику.

— Да, но это случилось уже в самом конце. Вы говорили о какой-то фотографии. Могу я взглянуть на нее?

Когда я вытащил пакет, на его лице появилось такое же алчное выражение, как и у Эммета. Но когда Райкарт увидел несколько снимков, он даже не потрудился скрыть своего разочарования.

— И это все? Кучка привилегированных белых парней в кутежах и плясках?

— Тут имеется кое-что поинтереснее, — ответил я. — Но скажите, почему ваш телефонный номер записан на обороте фотографии?

Райкарт бросил на меня лукавый взгляд.

— А на кой черт мне отвечать на ваш вопрос?

— Тогда какого черта вы ждете от меня какой-то помощи?

Мы посмотрели друг на друга. Он усмехнулся, показав большие белые зубы.

— Вы могли бы быть политиком, — сказал он.

— Я учусь у лучших представителей власти.

Он скромно склонил голову, полагая, что я имел в виду его, хотя на самом деле у меня на уме был Адам Лэнг. Тщеславие, как я понял, стояло первым в списке слабостей Райкарта. Мне без труда представилось, как Лэнг искусно льстил ему и какой удар по эгоизму Райкарта нанесло последующее увольнение. Взглянув на его пригнутую голову, на крючковатый нос и пронизывающие глаза, я понял, что он был одержим местью, как отвергнутый любовник. Он поднялся на ноги, подкрался к двери, рывком открыл ее и быстро осмотрел коридор. Вернувшись, Райкарт склонился надо мной и грозно покачал перед моим лицом указательным пальцем.

— Если вы ведете со мной двойную игру, вас ожидает суровая расплата, — строго произнес он. — А если вы сомневаетесь в моей способности хранить недобрые чувства и со временем сводить старые счеты, спросите об этом Адама Лэнга.

— Хорошо, я обязательно спрошу.

Интенсивность его возбуждения не позволяла ему сидеть спокойно. Внезапно я понял, под каким неимоверным прессингом находился этот человек. Райкарту следовало отдать должное. Чтобы вытащить бывшего партийного лидера и премьер-министра на суд по военным преступлениям, требовались крепкие нервы.

— Скандал с международным трибуналом высек газетные заголовки лишь на прошлой неделе, — сказал он, ходя взад и вперед перед кроватью. — Но я иду по следу Лэнга уже несколько лет. Война в Ираке, передача пленных, пытки, Гуантанамо — все средства и методы, применяемые в так называемой войне против террора, являются такими же незаконными для Международного суда, как и злодеяния в Косово и Либерии. Единственная разница заключается в том, что все вышеназванные преступления совершали мы. Лицемерие западной демократии вызывает у меня тошноту.

Похоже, Райкарт осознал, что вновь начал речь, которую он повторял уже много раз прежде. Сделав паузу, он отпил глоток воды.

— В любом случае риторика — это одно, а доказательства — совершенно другое. Я чувствовал, что политический климат менялся в лучшую сторону. Каждый раз, когда в Лондоне взрывалась бомба; каждый раз, когда в Ираке убивали еще одного солдата, люди все ближе подходили к пониманию, что мы начали очередную Столетнюю войну без реальной возможности закончить ее в ближайшее время.