Она посмотрела под ноги. Перед ней была парниковая рама, а в ее уголке застрял кусок тонкой материи, но не с ее голубого дорожного плаща; это был лоскуток черного цвета. И в то же мгновение она осознала, что находится здесь не одна.
Не осмеливаясь двинуться с места, она подняла взгляд и увидела Дентона Маргрейва, который стоял там же, где стоял во сне, и ей даже показалось, что сгустились тучи. Она все ждала, что вот-вот разверзнется земля; сон вернулся, и она отчетливо увидела голубое свечение, исходившее от его фигуры, слышала шорох распускаемых крыльев, и потом… Она как будто оказалась в скором поезде, который двигался в обратном направлении: фигура Маргрейва сжалась, усохла, а ее саму понесло назад с такой бешеной скоростью, что у нее перехватило дыхание, пока не очнулась она в залитой солнцем беседке рядом с женщиной, которая протягивала ей книгу, и на этом фоне звучал голос матери Каролины, а потом до нее наконец дошло, что намеревалась сказать ей Кристина Темпл.
Видение исчезло; Розалинда почувствовала, как в очередной раз ухнуло сердце, когда, обернувшись, она увидела того, кто стоял за ней. Но это оказался вовсе не Маргрейв, а пожилой мужчина в потрепанном черном пиджаке и тяжелых рабочих сапогах, который, опираясь на лопату, смотрел на нее с некоторым удивлением. Они молча стояли друг против друга, пока Розалинда не нашлась с ответом, чего сама от себя не ожидала: «Пожалуйста, простите меня; кажется, я перепутала дом».
Глядя на мелькавшие за окнами поезда поля, Розалинда все думала о предстоящем разговоре с матерью. Йоркшир и для нее будет своего рода ссылкой, но, по крайней мере, она будет занята работой. Она должна перенести на бумагу все, что испытала, написать свою сказку, и у нее непременно получится. Будет пролито много чернил; и, возможно, ей больше никогда не встретится белый ангел; но зато она останется Розалиндой Форстер, и придет день, когда она сможет нанять для матери компаньонку и обеспечить ей светскую жизнь в Лондоне, а сама станет свободной и сможет в любое время навещать Каролину и Стейплфилд. Такое обещание дала она себе, мысленно любуясь восстановленной беседкой, пахнущей свежей краской и сияющей на залитом солнцем холме.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Подавленный, я сидел на развалинах беседки, и в голове стучало: «Даже Стейплфилд оказался обманом»… «Алиса будет разочарована». Впрочем, несправедливо было обвинять мать во лжи: Феррьерз-Клоуз был Стейплфилдом. Как были и Ашборн-Хаус, и многое другое, о чем я еще не знал. Но почему она предпочла воспитывать меня на литературной версии своего детства?
«Потому что она все равно не могла забыть Виолу», — прозвучал в моей голове голос Алисы.
Что же такого она натворила в этом доме?
Голос не дал ответа. Отсюда, из беседки, дом не просматривался; тропинка терялась где-то в крапиве. Когда я впервые увидел из окна беседку, мне она показалась весьма романтичным местом. Теперь же я воочию убедился в том, что она безнадежно разрушена. Ржавые, покореженные секции некогда купольной крыши, скорее, напоминали груду металлолома. Зрелище было слишком унылым, чтобы задерживаться здесь надолго.
«Ты просто злишься, — говорил я себе, возвращаясь к дому, — злишься из-за того, что она обманула тебя. Она пересказала тебе сказку Виолы, потому что на самом деле была лишена наследства, а вовсе не потому, что убила Энн».
Злость заставила меня подняться на второй этаж и приступить к повторному осмотру комнат. Теперь я старался шуметь как можно громче: хлопал дверьми, ящиками, топал ногами — словом, устроил настоящий полтергейст. Мне вдруг вспомнилась история, которую как-то давно рассказал мне коллега из библиотеки, про психиатрическую лечебницу, где в спальне летала железная кровать. Мое внимание вновь привлекли глубокие борозды на нижней полке шкафа в изголовье кровати Филлис; они напоминали следы от когтей хищника. |