Нимиш подавил непреодолимое желание развязать узелок и навсегда избавиться от того свидания под тамариндом, от воспоминания столь драгоценного и столь божественного, что перехватывало дыхание. Нимиш даже порой задумывался: а было ли все это на самом деле?

— Джухи, — наконец позвал он жену натянутым голосом, вставая и поспешно вытирая слезы на глазах. — Джухи, мне надо в университет.

Затем, нежно дотронувшись до узелка с платьями, словно это была шелковистая щека самой Милочки, он вышел из комнаты.

— Ними, — крикнула вдогонку Савита, царственно восседая за обеденным столом рядом с тарелкой золотистых пирожных. — Иди завтракать.

— Я приготовила тебе чай, как ты любишь, — тихо добавила Джухи, протягивая чашку.

Но Нимиш покачал головой и вышел из бунгало. Он попросил Гулу отвезти его на трамвайную остановку «Дхоби-Талао»: если ехать оттуда до «Кингс-Сёркл» и обратно, можно читать больше двух часов подряд.

Савита свирепо глянула на Джухи, пытаясь скрыть отчаяние и беспомощность. За месяцы, прошедшие после свадьбы, Нимиш отгородился от матери, его нежные чувства к ней заметно остыли, но при этом он всегда оставался послушным сыном. Всякий раз, когда Нимиш отворачивался, Савита понимала, что хоть она и завладела бунгало, но утратила нечто гораздо более ценное.

Джагиндер, в конце концов смирился со своей ролью в гибели ребенка. В тот день, когда родилась его дочь, Маджи пришла к нему и рассказала всю правду. Но он не захотел смотреть, не хотел верить, что у него родился такой урод.

«Что можно сделать?» — спросил он, прощаясь с мечтами о дочери: уже не будет ни свадьбы, ни приданого, ни внуков, ни нормальной жизни.

«Ее заберут хиджры. Мы можем скрывать это лишь временно. Ведь закон над ними не властен», — ответила Маджи.

«Нет! — поперхнулся он. — Лучше уж ей не жить вовсе».

Глаза их встретились, наполнившись беспредельной грустью и бессилием. Маджи прижала младенца к груди и вдохнула сладкий, молочный аромат его кожи. Она не видела иного выхода, иных возможностей.

Маджи вспомнила вдовую подругу детства.

«Этот ребенок не должен познать страданий — неумолимой жестокости мира», — сказала она, дожидаясь его согласия.

Джагиндера охватила тоска.

Он должен спасти ребенка от участи, которая хуже смерти.

И он кивнул.

Золотистую дупатту вынесли из дома вместе со старыми юбками Маджи, навсегда вычеркнув из их жизни. Шелковое воплощение Милочкиной судьбы, широкий прямоугольник ткани, хранивший затхлую память о любимой девушке, был слишком опасен для хрупкого сердца Джухи и слишком болезнен для разбитого сердца Нимиша.

Поэтому он исчез.

Исчез вместе с миллионами других историй, которые будоражат темную, бездонную, обнаженную душу Бомбея.

В марте, когда ласковая бомбейская зима окончательно уступила настырному летнему зною, Парвати родила. Из ее тела со следами трудной биографии колониализма, голода, сиротства, изнасилования, рабства — появился на свет ребенок: девочка с густыми волосами и кожей кофейного цвета, точь-в-точь как у матери. Парвати назвала дочку Аша — «надежда».

В первые дни жизни младенец беспрестанно кричал во сне, его крошечное личико морщилось от боли, а глазки никак не могли выжать слез.