— Прими мое благословение, — сказал я.

Ближе к полуночи я встретился с Моденой и в общих чертах поведал ей о Диксе, признавшись, что не хотел его с ней знакомить. — ей было приятно это услышать.

— Тебе нечего было бояться — это не вариант, — сказала она. — Такие мне никогда не нравились.

— А почему, если не секрет?

— Если он действительно такой, каким ты его описал, значит, он давно притерся к своему жизненному шаблону и мне его не переделать. А меня не интересует мужчина, которого я не могу изменить.

Я чуть было не ляпнул: «А как насчет Джека Кеннеди или Сэма Джанканы?» — но вовремя прикусил язык. Вместо этого я спросил:

— Ты надеешься, что сможешь изменить меня?

— О, — ответила она, — это достаточно трудно, но тем и интересно.

28

В качестве увертюры к парочке дурных — для моего отца и для меня — недель Никита Хрущев снял в ООН ботинок и принялся молотить им по столу. Но это вечером, а утром того же дня — 12 октября — Роберт Мэю получил известие, что порошки, прописанные Кастро, добрались наконец до места назначения в Гаване. У меня было странное ощущение. Неужели у русского премьера сработал в голове какой-то телепатический датчик и Хрущев взбеленился, сам толком не зная почему. Хотя столь нелепое предположение возникло у меня в процессе того, что отец называл «свободным полетом фантазии» («ничего не стоит, ничего путного не дает»), эхо этих ударов ботинком не смолкало в моих ушах. Они казались мне погребальным звоном, возвещавшим скорую кончину Кастро, и я авансом скорбел по покойнику, сделав вывод, что Кастро попрал нечто возвышенное в самом себе. Созерцание противника с этой точки зрения неизменно повергает в пучину меланхолии.

В сущности, он был хотя и обречен, но все же еще жив, и моя работа продолжалась, как и ночи с Моденой. Погружаясь в сон, я был готов в любое мгновение проснуться, схватить телефонную трубку и услышать о смерти Кастро, но телефон так и не зазвонил.

К концу третьей недели октября я получил от отца диппочтой письмо. Вообще-то Хант не имел привычки с утра первым делом наведываться в мою конуру, но тут уж явно сработал старый резидентский инстинкт. Мало того, когда я вошел, он уже восседал в моем кресле, держа конверт двумя пальцами. Потом поднялся и молча вручил его мне. На конверте значилось: «Роберту Чарлзу. СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО».

— Могу я поинтересоваться — от кого это?

Как мой непосредственный начальник, он, разумеется, мог. Теоретически я не имел права ни на какие собственные секреты. Я мог самостоятельно проводить небольшую тайную операцию, но для него по первому же требованию все детали — на стол.

— Это от Кэла, — ответил я. — Он предпочитает переписываться таким способом. Пользуется диппочтой для личной переписки.

— Это правда, Роберт? — В «Зените» Ховард всегда называл меня Роберт, а я его — Эд. Он так велел.

— Правда, Эд.

— Это неслыханно. Я на твоего папашу могу докладную подать.

— Что вы такое говорите?!

— Не стану, конечно. Но старший по чину — и такой пример.

— Я и про это ему не скажу.

— Нет, конечно. Я сам буду с ним разбираться, если сочту нужным.

— Я бы вообще не поднимал эти вопросы. Так он привык поступать — и все тут.