Так начались перемены. В тот момент я еще сам не знал, хочу ли я вернуться в Майами, остаться в Вашингтоне или отправиться в какую-то дальнюю резидентуру: я поселился в квартире отца и в благодарность, как я подозреваю, за услуги, оказанные Кэлом директору, меня назначили одним из помощников мистера Даллеса. Я буду наблюдать за переездом из Ай-Джи-К-Л в новый мегакомплекс в Лэнгли, раскинувшийся в пятнадцати милях от Вашингтона, на виргинской стороне Потомака.

Это назначение я получил явно по протекции. Возражал я только в душе, да и то не очень. Хотя я знал, что никогда не смогу с уважением относиться к своей карьере, пока не внесу собственный внушительный вклад в работу управления без помощи отца и крестного, тем не менее я охотно остался в Вашингтоне. Мне хотелось видеть Киттредж. Я надеялся, что она не будет сторониться меня.

Переезд занял у меня всю вторую половину весны, лето и осень. Алан Шепард, наш ответ Юрию Гагарину, стал первым американцем в космосе, и в тот же день, 25 мая, борцы за свободу негров в Миссисипи были избиты и арестованы. Четвертого июня Кеннеди и Хрущев встречались в Вене, и, судя по слухам, Хрущев весьма решительно высказался по поводу залива Свиней. В конце июля конгресс потребовал резкого увеличения военных расходов.

Не могу и описать, насколько я был далек от этих событий. Я просто перечислил их в том порядке, как они происходили, — это дает представление о моей реакции на них. События мелькали, как телеграфные столбы. Я обнаружил, что раны не обязательно должны быть заметными или лично тебе нанесенными, — я приходил в себя после провала в заливе Свиней. Хотя я глубоко переживал это, тем не менее вовсю занимался всеми мелочами перевозки кабинета мистера Даллеса из Туманной низины в Лэнгли. Всю жару я провел в машине Фирмы. На берегу Потомака распускался виргинский лес и деревья давали тень в летний зной.

Вы подъезжаете к цитадели Лэнгли, свернув с шоссе у маленького дорожного знака, на котором стоит УОД (Управление общественных дорог), на узкую двухрядную дорогу; через полмили появляется сторожка, откуда смутно видна водонапорная башня в красно-белую клетку. А за ней — сам Левиафан. Мне Лэнгли казался похожим на огромный, неуклюже построенный пассажирский лайнер. Если же говорить менее метафорично, то Лэнгли — это огромное семиэтажное здание с окнами по первому и седьмому этажам, что создает впечатление верхней и нижней пассажирской палуб. Вокруг — поля, деревья и огромные заасфальтированные площадки для стоянки машин; мы занимаем сто двадцать пять акров и обошлись в сорок шесть миллионов долларов. Ходили слухи — архитектор никогда этого точно не знал, — что в здании довольно скоро будет размещено более десяти тысяч человек. Иной раз, когда моя машина застревала на Парковой дороге имени Джорджа Вашингтона в бесконечной веренице зеленых автобусов, курсировавших между Туманной низиной и Лэнгли, я мог бы поклясться, что эта цифра занижена. Мавзолей, ибо так тоже называли Лэнгли, был затеян Алленом Даллесом, мечтавшим о таком дне, когда все сотрудники ЦРУ смогут работать в одном здании, что резко поднимет их производительность, — а все считали Аллена Даллеса на редкость неделовым человеком. Он бывал одержим сразу несколькими идеями и любил продвигать их все сразу, что мог заметит, всякий, кто видел, какой бедлам царил на его столе, — такие люди всегда мечтают о большей производительности.

И вот мы получили это здание. Были люди, которые говорили, что изнутри Мавзолей напоминает большой концерн с вереницей залов и кабинетов, тянущихся до бесконечности. Там есть интимные уголки и отсеки, где возникает впечатление, что ты попал в банк или в больницу. Входные двери открываются в большой мраморный белый холл с нашей печатью, выложенной на полу: на стене справа — барельеф Аллена Даллеса в профиль, другая — вся в звездах, в память погибших при исполнении служебных обязанностей.