Так что я думаю, наш день настанет. Надо подождать, будь терпелив — нам нельзя сделать ни единого ложного шага. Иначе мне будет слишком страшно за тебя, за себя и за Кристофера. Но я живу с первой страницей твоего письма, и, возможно, время для нас наступит. Возможно, наступит наше время. Я никогда этого до сих пор не говорила. А сейчас говорю. Я люблю тебя. Люблю со всеми твоими недостатками — не такие уж они у тебя серьезные, нескладеныш.

Целую,

Послесловие

Вашингтон — Рим

[1964–1965]

1

Слово «терпение» оказалось правильным. Мой роман с Киттредж начался только через шесть лет, да и то в течение нескольких лет мы встречались лишь раз в неделю, а иногда, учитывая требования конспирации, раз в месяц, пока Хью с Кристофером не попали в аварию и нас не обвенчала трагедия. Но все это было еще впереди. А пока я долгое время жил под влиянием шока от убийства Джека Кеннеди — это чувствовалось даже в воздухе, которым я дышал в Лэнгли, лишь время наконец уменьшило ощущение катастрофы, и она отошла в область истории и перешептывания в коридорах; теперь это стало просто фактом, еще одной зарубкой вины в нашей жизни.

Проститутка же не уставал заниматься преувеличениями. Он знал, что во многих мечтах, питаемых в управлении, появилось семя обреченности, и увековечил трагический день. Я не раз слышал его монолог по этому поводу, обращенный всегда к разным и специально подобранным слушателям.

— В ту незабываемую пятницу двадцать второго ноября шестьдесят третьего года, — так начинал обычно Проститутка, — все мы собрались в конференц-зале директора на седьмом этаже для совещания на высшем уровне, — все: сатрапы, мандарины, лорды, падишахи, магараджи, великие моголы, царь-рыбы — словом, все. Мы сели в зале. Единственный раз за все эти годы я видел, чтобы столько блестящих, амбициозных, изобретательных людей просто сидели молча. Наконец Маккоун произнес: «Кто такой этот Освальд?» И наступила тишина — как во время игр на мировое первенство. Такая тишина наступает, когда команда гостей выиграла пять очков за первый период.

Не будем измерять того мрака, в какой мы были погружены. Мы были похожи на директоров банка, которым только что сообщили, что в хранилище тикает бомба. Все личные сейфы должны быть опустошены. В этот момент вы даже не знаете, сколько вам надо спрятать. Я начал думать о наших самых недисциплинированных людях. Билл Харви был в Риме. Хаббард — в Париже с AM/ХЛЫСТОМ. А что, если Кубела — творение рук Фиделя? В такое время мозги совсем сворачиваются набекрень. Каждый вбирал в себя призраки, одолевавшие другого. Мы ждали каких-то деталей об Освальде, чтобы дать пищу мозгу. Бог мой, этот Освальд отправился в Россию после того, как работал на воздушной базе Ацуги в Японии! Ведь это там проводили испытания «У-2»? А потом этот Освальд посмел вернуться из России! Кто снимал с него информацию? Кто из нас им занимался? Да разве это имеет значение? Наша погибель может быть более всеобъемлющей и значительной, чем чья-то отдельная вина. Не может кто-то хоть что-то предпринять в отношении Освальда? Никому ничего в голову не приходит. Нас слишком много. Совещание заканчивается. Оно вылилось в молчание. Всю ночь мы совещаемся по двое, по трое. Продолжает поступать информация. Все хуже и хуже. У Марины Освальд, русской жены — все это настолько ново для нас, что мы не говорим: «Марина», а говорим: «Марина Освальд, русская жена», — дядя — подполковник МВД.